За Айлан-Кайраком дорога начинает карабкаться по склонам горы. Через каждые километр-два можно встретить то угольщика, то крестьянку с ребенком за спиной, спешащую в село. Дальше дорога пустеет совершенно. Моря давно уже не видно. Гряда за грядой, волнистые склоны как бы спешат к нему, сбегая к далекому горизонту. Беспредельные пространства вырубленного леса простираются по обеим сторонам дороги, похожие на черные лишаи на желто-буром одеянии горы. То тут, то там можно заметить дымящие печи углежогов, дым медленно стелется над изуродованной землей. Зловещее молчанье разлито в неподвижном воздухе, древняя, исконная тишина, тяготевшая над еще неодухотворенным миром в первый день творения. И осеннее солнце роняет бледные лучи, его свет кажется отраженным, а само солнце в этом безотрадном краю пробуждает мысль о мираже.
Вот уже час, другой, третий мы поднимаемся в гору по разбитой каменистой дороге, не встречая живой души. Дорога все дальше и дальше углубляется в лес — густой, гайдуцкий дубовый лес, уже тронутый позолотой. Сквозь стволы то тут, то там проглядывают полянки, радуя глаз нежной зеленью осенней травы, овраги, доверху засыпанные палой листвой. Ни щебет птиц, ни шорох листьев, ни журчанье ручья не нарушает тишины. Слышится лишь убаюкивающий топот конских копыт да поскрипыванье телеги.
Лежа на мешках сена и ячменя, мы подскакиваем на каждом ухабе. Нас двое — я и мой возница, фельдфебель сверхсрочной службы Бургасского полка Диню Вылев, страшного вида детина с кустистыми бровями, многодневной седой щетиной на лице и кроткими карими глазами.
Изредка мы перекидываемся несколькими словами, курим, подолгу молчим. Одна вялая, полусонная мысль то и дело возникает в моем сознании. Мне думается, что мы едем так уже многие годы, я не помню, когда мы отправились в путь, и дороге не будет конца, и нет иного мира, нет ничего, кроме этого бескрайнего леса и этой дороги, которая ведет на край земли…
— Тпру-у-у, рыжая кляча!.. — Диню дергает повод лошади рыжей масти. — Чего артачишься! Будто дороги не знаешь!..
Но лошади поводят ушами. Мы приподнимаемся с мешков. Впереди, за поворотом, слышатся топот копыт и людские голоса. Вскоре показывается обоз из четырех телег. Две из них нагружены пустыми бочками, на третьей сидят четверо возчиков, а на последней лежит укутанный в тулуп крестьянин. Лицо у него желтое, как воск, он стонет.
— Здравствуйте!
— Здравствуйте и вы! — отвечаем мы.
Поравнявшись с последней телегой, Диню останавливает лошадей и участливо спрашивает:
— Куда это, браток?.. В больницу, что ли?.. Ну, езжай, езжай! В добрый час!..
Телеги проезжают, стук колес затихает вдали. Лес вновь окружает нас плотным кольцом.
— Дрянная дорога, кади эфенди[3], хуже нет… — обращается ко мне Диню, поправляя лежащий на коленях карабин. — Вишь, народ-то все больше скопом ездит, в одиночку боятся… Дней двадцать тому назад вон там, возле постоялого двора, зарезали двоих. Торговцев. Они из Василико уголь в Стамбул возили, назад возвращались… Разбойничьи эти места… Здесь прежде вольница была, гайдуцкое царство…
Мы едем под сводом ветвей с пожелтевшими листьями. Воздух напоен сыростью, дорогу развезло, колеса по ступицу утопают в глубокой колее. Черные стволы со всех сторон обступают нас как бесчисленная, молча идущая в наступление армия. Затем дорога снова расширяется и идет мимо покинутого солдатского лагеря — серых землянок, похожих на огромные кротовые норы, куч золы от костров, поломанной скамейки. От этого заброшенного места веет запустеньем, и тишина становится еще более зловещей. Проезжаем мы и мимо злополучного постоялого двора. Дверь дома выломана, окна забиты досками, стена, которой обнесен двор, обвалилась. Сквозь густую сеть ветвей видно, как солнце клонится на запад, золотя древесные стволы. Над землей пролетает ветерок, срывает несколько листьев. Холодает. В воздухе разливается какая-то особая прозрачность.
— Давай-ка, кади эфенди, закурим, — говорит Диню. И продолжает: — Так ты, говоришь, из Сливена, а? Подумать только! Да ведь мы, как говорится, земляки! — Он выпускает клуб дыма и улыбается. — А я из села Дылбоки, Старозагорского округа. Слышал про такое село? Двадцать три года солдатскую лямку тяну. На сверхсрочной. После войны хотел было вернуться в село, да раздумал. Остался в батальоне, в Бургасе. Нестроевиком. Да и жена там померла. Куда было деваться… Дочка у меня есть, Яной зовут. Вот выдам ее замуж и перееду к ней… Уж как-нибудь проживем… Но, пошел!.. Но!.. Немного уж осталось… — понукает он лошадей.
Мы опять закуриваем, Диню продолжает:
— Границу, говоришь, мерить будете?.. Э-эх, исходил я, кади, всю болгарскую землю, но уж такого забытого богом края не видал!.. Горы, глухомань-пустыня! От села до села километров двадцать. Дороги — вроде этой, да эта еще куда ни шло, о других лучше не спрашивай! Бедность. То ли дело — наши поля, ровные да хлебородные, всего хватает, не обидел бог!
Уже совсем вечереет, когда мы подъезжаем к Гьоктепе. Солнце садится за дальние горы. Приютившееся на самой вершине холма сельцо состоит из нескольких беспорядочно разбросанных хибарок и постоялого двора с корчмой. Людей около домов не видно. Только у одних покосившихся ворот стоят карапуз в одной рубашонке да облезлая собака и смотрят на нас безо всякого выражения. В соседнем дворе кудахчут куры, рассаживаясь по насестам на ночлег. Эти звуки жизни после долгой пустынной дороги понемногу приобщают нас к миру.
Из дверей корчмы выглядывает хозяин постоялого двора — рыхлый мужик в бараньей шапке и рубахе. В помещении царит полумрак. В глубине корчмы стоит широкий топчан, вдоль стен расставлены скамьи, посредине — три стола со стульями. Из корчмы в кухню ведет дверь. Когда наши глаза свыкаются с сумраком, мы видим, что в корчме есть и другие проезжающие — две девушки, похожие друг на друга. На одной из них, более рослой, поношенное линялое пальто, другая в синем форменном гимназическом платье с белым воротничком. Они сидят на топчане. Рядом пристроился молодой человек в черном отглаженном костюме, с пышной шевелюрой. Молодой человек тихонько перебирает струны гитары. В углу на топчане громоздятся два ковровых баула, пара небольших чемоданов, одеяла. У старшей девушки бледное, все в желтых пятнах лицо с резковатыми чертами. Младшая — румянощекая, с живыми блестящими глазами. Они смотрят на нас с каким-то робким любопытством, готовые, кажется, извиняться неизвестно за что. Юноша бросает на нас быстрый, пренебрежительный взгляд и, явно раздосадованный тем, что мы прервали их беседу, продолжает:
— …Да, да, вы не представляете себе, какой оригинал! И вообще, так сказать, крайне индивидуалистическая личность. Сейчас он в Плевене, играет в труппе… Недавно получил от него открытку. Отличился и в мире искусства…
Девушки с мечтательным видом улыбаются. Затем младшая говорит:
— Сестрица, ты знаешь, и мы зимой представляли «Свадьбу змея»?.. Я тоже участвовала…
Снаружи слышится колокольчик: это прибыла почта из Малко-Тырново. Немного погодя в корчму входит полицейский с винтовкой в руках. Поздоровавшись, он бросает винтовку и подсумки на скамью и потягивается. Входит и почтальон с кипой пакетов. Положив их, он идет распрягать лошадей. Отводит их в стойло и возвращается в корчму. Тяжело опустившись на скамью, почтальон заказывает рюмку ракии. В низком помещении становится тесно, шумно и темно. Молодые люди, понизив голоса, осматривают новоприбывших. Корчмарь зажигает керосиновую лампу, окна сразу же чернеют. Диню, который уже успел заглянуть на кухню, берет табурет и подсаживается к девушкам. Те отодвигаются, плотнее жмутся друг к другу. Прищурив глаза в ласковой улыбке, Диню спрашивает:
— Учительствовать, дочки, едете?..
Девушки робко и вежливо отвечают:
— Да, учительницы мы…
— Сестрички, должно быть, а?
— Да, мы сестры…
— Вот и хорошо! Дружка с дружкой, значит! Молодцы!
— Только мы не в одно село едем, — говорит старшая. — Я в К. еду, а она — в С.
— Тьфу, будь оно неладно! — возмущается фельдфебель. — Да ведь от одного села до другого восемь часов езды!.. А вы сами откуда будете, дочки?.. У меня тоже дочка есть, ваших лет, оттого-то мне и любо на вас глядеть.
— Издалека мы, — с тихой, почти виноватой улыбкой отвечает старшая девушка. — Из Лома.
— Фью-ю! — присвистывает Диню и безнадежно машет рукой. — Каким же это ветром вас сюда занесло?..
— Не было других мест, — отвечает девушка. — Я в прошлом году под Берковицей работала, — указав глазами на младшую сестру, она добавляет: — Она в этом году кончила учебу, вот мы и думали вместе работать, да только…
— Э-эх, дела! — вздыхает Диню и сдвигает фуражку на затылок. — Не женское это дело — в одиночку на чужой стороне маяться!.. Да уж раз так вышло…
Он смотрит на девушек с нежностью.
— Ничего, дочки, были бы вы живы-здоровы, все обойдется… Найдете себе женихов, вот оно и наладится все… А его милость, уж не брат ли вам?.. — любопытствует Диню.
Юноша отрицательно качает головой и сухо отвечает:
— Отнюдь. Я тоже учитель. В данном населенном пункте учительствую.
— А-а! Ну, ну! Что ж, это хорошо, по-приятельски, значит… А вот мы с судьей, — информирует он собеседников, — в Малко-Тырново наладились. Судья из самой Софии прибыл. Границу мерить собирается. Дней двадцать-тридцать побудем да и назад. Служба дело такое, куда велят, туда и едешь… А ну, поглядим сейчас, чем бы таким перекусить, да и на боковую, завтра-то опять с утра в дорогу…
Ужинаем мы отдельно, двумя группами. Почтальон, полицейский, Диню и я — за одним столом. Учителя — за другим, рядом. Медленно жуем черствый хлеб с сухой брынзой, вареные вкрутую яйца и дыню, запивая все это мутным, кислым вином. Девушки развязывают приготовленный матерью узелок и выкладывают на стол нарезанный ломтями слоеный пирог, цыпленка, несколько груш, сами же почти ничего не едят.
— Нельзя же так, Дора, — тихим голосом обращается старшая к младшей, — ты совсем ничего не ешь… Ну-ка попробуй цыпленка… Ты же знаешь, что мама для тебя приготовила…
Младшая вздрагивает, с трудом глотает застрявший в горле кусок и отворачивается, пряча от сестры полные слез глаза.
В корчме становится душно от табачного дыма. В окна глядится густой, непроглядный мрак. Низкий потолок опускается, кажется, еще ниже. Беседа не клеится. Вскоре девушки укладываются в углу, рядом со своим багажом, и накрываются одеялами. Молодой человек, не снимая пальто, ложится посередине топчана. Мы с Диню размещаемся на другом конце. Почтальон и полицейский устраиваются на скамьях. Корчмарь прикручивает фитиль лампы. В полутемном помещении наступает тишина. Слышно, как за стеной, в конюшне, переступают с ноги на ногу лошади. Тянется ночь — глухая, бесконечная осенняя ночь, тишину которой нарушает лишь тяжелое дыхание да вздохи спящих людей.
…Я просыпаюсь от голоса Диню, который тихонько будит меня. Уже рассвело, хотя солнца еще не видно. По стеклам стекают мелкие капли. На дворе моросит дождь. Холодно. Все уже встали и собирают свои вещи. Почтовый возок готов тронуться в путь. Низко нависло серое, мокрое небо. Лесистые холмы тонут в тумане.
Багаж учительниц вьючат на двух лошадей. Юноша помогает, привязывает вещи, шутит. Девушки, бледные в свете сырого утра, деловитые и серьезные, снуют между корчмой и двором. В глазах у них светится невысказанная нежность друг к другу, в словах, которыми они обмениваются, слышатся сдерживаемые рыдания.
— Да вы не беспокойтесь, Манова, — говорит молодой человек старшей из сестер. — Я буду проведывать барышню Дору, это совсем недалеко отсюда…
Почтальон набрасывает на плечи плащ, полицейский надевает шинель, возок трогается под дребезжащий звон колокольчика и растаивает в тумане. Лошади девушек тоже готовы. Двое крестьян-проводников трогаются с места.
— Я провожу вас до околицы, там дорога раздваивается, — говорит учитель.
Сестры прощаются с нами одним кивком головы, берутся под руки и идут вслед за лошадьми по раскисшей дороге.
— Доброго пути, дочки! — кричит им вслед Диню, который возится с телегой.
Немного погодя трогаемся и мы. Вскоре село остается позади, в тумане. Мы встречаем учителя с поднятым воротником, идущего обратно. Он уже проводил девушек.
Телега трясется по колдобинам. Все так же монотонно моросит дождь. Леса уже не видно — одни только странные, фантастические силуэты деревьев то и дело возникают по сторонам сквозь сетку дождя. Снова тянутся часы — серые, влажные, бесконечные. Нахохлившись от холода и сырости, мы молча курим. Неподвижный туман исподволь и бесповоротно сжимает нас в своих крепких объятиях. Лошади идут шагом, мотают головами, беспокойно храпят — возможно, они чуют тайную, разбуженную жизнь в горах, чуют острый запах голодных зверей, которые бродят, ощетинившись, в этой туманной пустыне…
1929
Перевод Ю. Царвуланова.