Шоссе было безлюдным, гладким и вилось между высоким серебристо-серым жнивьем. Солнце уже закатилось, и сумерки, синие и прозрачные, незаметно сгущались, словно само предвечернее небо опускалось на землю. Маленький двухместный автомобиль торопливо скользил по шоссе с ровным, едва слышным гудением. Мужчина, зажав во рту потухшую сигарету, спокойно держал руль и временами быстро взглядывал на свою спутницу. Она откинулась в угол с полуулыбкой, чуть прикрыв глаза. Каштановые пряди рассыпались по ее щекам. Прозрачный летний сумрак, тишина, не только не нарушаемая легким шумом мотора, а наоборот, словно становившаяся от этого еще глубже, легкий холодок, тянущий с полей, — все сливалось в чувство покоя, беспечности и придавало лицам двоих путешественников выражение счастливой уверенности.

За одним из пригорков дорога ожила: навстречу двигались люди с мотыгами и торбами, телеги, груженные сеном, стадо, окутанное облаками пыли. Машина пересекла шоссе, ведущее к городку, домики которого белели сквозь сумрак в километре или двух отсюда.

Вскоре они снова остались одни среди потемневших полей. Он включил фары, и сразу вокруг воцарилась ночь. Проехали метров двести, когда свет внезапно погас. Мужчина остановил машину и попытался снова зажечь фары, но тщетно. Тогда он вышел, засветил электрический фонарик, наскоро осмотрел мотор. Дальше ехать было нельзя. Он нахмурился, раздосадованный, обошел машину и облокотился на дверцу возле спутницы:

— Ну? Что делать? Фары не желают загораться!

Женщина посмотрела на него. Потом, поняв, в чем дело, подумала мгновение и сказала:

— Вот как! Значит, мы не сможем ехать, — она рассмеялась. — Что же делать? Придется ночевать здесь, в машине!..

Он не ответил, снисходительно потрепал ее по щеке, брови его сошлись, он закурил, соображая, что делать дальше.

— А ведь я не шучу, — продолжала женщина. — Почему бы нам не остаться здесь?.. Посмотри, как хорошо!.. А когда рассветет, поедем дальше!..

Летняя ночь поглотила пространство, и все вокруг преобразилось. Рассеянный свет бесчисленных крупных звезд смутно отделял небо от невидимой земли. Весь мир погрузился в безмолвие, шум перешептывающихся в темноте колосьев да пенье цикад были единственными таинственными звуками, казалось, рожденными где-то в глубинах бесконечности.

Через минуту мужчина решительно произнес:

— Придется переночевать в городе. Утром я найду повреждение!.. К черту!.. Тут выбирать не приходиться!..

Он снова сел за руль, зажег подфарники, осторожно сделал разворот и медленно повел автомобиль к переливающимся впереди огням городка.

Она ласково дотронулась до его руки:

— Не надо расстраиваться из-за такой ерунды… Разве это не прекрасно?.. Переночуем в незнакомом месте! — Улыбнулась, прижалась щекой к его лицу и добавила: — Я даже рада…

Через десять минут машина въехала на главную улицу, светлую от огней лавчонок и магазинов, повернула у церкви с колокольней и остановилась перед единственной в городе гостиницей. Еще по дороге они почувствовали, как их обволакивает благоуханное облако, чем быстрее машина приближалась к городу, тем более густым и пряным становилось это благоухание. Воздух был напоен ароматом — теплым, сладковатым, странно кружащим голову. Они в недоумении осмотрелись. Напротив темнел маленький весь в зелени, садик. Фонарь на дверях гостиницы освещал густые ветви деревьев, и они поняли: это старые липы, осыпанные сверху донизу цветами, изливали свой аромат с какой-то неудержимой, безумной расточительностью.

Он запер машину, взял несессер, пальто и пошел следом за мальчиком. Гостиница представляла собой старую деревянную постройку, пол которой скрипел при каждом шаге. В коридоре стояла кровать прислуги. Им отвели лучший номер. Окна смотрели прямо на садик. Две зеленые, с высокими спинками кровати, умывальник да железная печка посредине составляли всю мебель. На раскрытых окнах шевелились пожелтевшие шторы. Здесь они опять окунулись в упоительный аромат, который, не смешиваясь с запахами улицы, тек прямо в комнату: ветви высоких деревьев тянулись к стенам.

Когда они остались одни, молодая женщина подошла к мужчине, с недовольным видом оглядывавшему комнату, обняла его за плечи и засмеялась, словно расшалившийся ребенок.

— Не правда ли, какая… смешная комнатка! А липы, липы — ты чувствуешь?..

Он тоже улыбнулся, побежденный ее хорошим настроением. В сущности, что особенного? Вместо полуночи они доберутся домой завтра к середине дня. Не велика беда!..

Они наскоро умылись и вышли поужинать. Городок, за день нагретый солнцем, ожил от вечерней прохлады. По главной улице, длиной каких-нибудь метров сто, прогуливалась местная интеллигенция: молодые чиновники, гимназисты и гимназистки. Тут и там за маленькими столиками сидели мужчины и пили кофе, в помещении слышался стук костей и бильярдных шаров. Из освещенных магазинчиков, которые уже начинали закрываться, доносилась передаваемая по радио одна и та же музыка. Время от времени по мостовой проезжала тележка, запряженная парой осликов, или проносился с ревом пустой грузовик, рассекая толпу из конца в конец надвое. Запахи пыли, жареных семечек и свежего кофе наполняли улицу, но эта смесь запахов, как и ровное гудение множества голосов, тонула в плотном, сладком аромате липового цвета. Он царил над этим городком, временами усиливаясь от набежавшего легкого ветерка, и проникал в глубь существа, вызывая в душе непонятную тревогу.

Мужчина и женщина выбрались из общего потока и оказались на маленькой базарной площади с пустыми лотками для зелени и кучами мусора, потом прошли мимо кирпичного, освещенного снаружи здания городского клуба. Несколько афиш и громкоговоритель сообщали о предстоящей демонстрации фильма. Они свернули в улочку и вскоре неожиданно оказались на окраине города. Деревянный мостик над пересохшей речкой уводил в темноту полей. Уличные шумы сразу исчезли. Отсюда городок выглядел маленьким, скучившимся вокруг нескольких далеких фонарей, потерявшимся в беспредельности летней ночи, которая обняла весь мир.

Чуть позже они сидели в ресторане, на который им указали как на самый приличный. Здесь было мало народу, большинство завсегдатаев уже отужинало, их приход привлек внимание всех, кто находился в зале. Разговоры стихли, взгляды заскользили по их элегантным дорожным костюмам, серьезному, с выражением легкой досады лицу мужчины и приветливому лицу женщины с удивленными улыбчивыми глазами. Все было ново для нее, все вызывало ее любопытство. Она не знала этих маленьких городков, этих низких крыш, этого незаметного существования людей, о которых говорили «народ». Даже такие неприятные мелочи, как мухи, нечистые скатерти на столиках представлялись ей забавными: ведь это было всего на несколько часов — и так интересно!

Нахмурясь, он изучал скромное меню, где из четырех блюд два были вычеркнуты, потом молча протянул лист ей и подпер голову рукой. Все это было ему не внове, и то, что вызывало оживление его подруги, он отнюдь не находил забавным.

За длинными столиком напротив ужинала хорошенькая девушка в дешевом платьице из искусственного шелка, по виду — учительница. Около нее сидел высокий худой мужчина с длинными волосами и, театрально смеясь, время от времени ронял русские фразы. Третьим за столом был толстой щеголеватый молодой человек с плоским лицом и развязными манерами. Передавая его заказы в окошечко кухни, официант возглашал: «Специально для господина доктора!». Они толковали о новостях, почерпнутых из вечерних газет, о том, что кто-то проиграл пари и потом угощал всех мороженым, о фильме, который только сейчас показывают здесь, а доктор видел его уже два месяца назад в Софии. Потом они подсчитывали плату за ужин и записывали ее в своих блокнотах. Вошел какой-то полупарализованный придурковатый дед, оборванный, с детской колясочкой, в которой лежали пачки сигарет. Компания начала подтрунивать над стариком, пугнула его, он вздрогнул — это вызвало общий смех. У него купили сигареты и выпроводили вон.

Мужчина, сам того не желая, наблюдал, вслушивался в разговоры; он заметил, как вспыхнули глаза девушки, когда его спутница вынула из сумочки дорогую модную пудреницу. Затем бросил взгляд на распахнутую дверь, за которой темнела узкая улочка: тощая собака пересекла полосу света и исчезла, немного спустя прошлепал мимо и потонул во мраке сгорбленный турок с караваем хлеба под мышкой. Неожиданно смутная тревога сжала сердце. Он знал все это давно, всю скудость этой жизни, через которую сам когда-то прошел и из которой вырвался последним усилием утопающего. И вот прежняя жизнь возвращалась не изменившейся, все той же, вернее, она не менялась никогда — ровная, почти бессмертная в своем однообразии. Он прекрасно знал эти вечерние разговоры, игру в нарды или карты в каком-нибудь кафе, полпорции, тщательно записанные в блокнотик, постоянную жажду чего-то праздничного, удовлетворяемого только в кино, которое бывает трижды в неделю…

Когда они вышли на улицу, городок уже затих, почти заснул. Только клуб еще был освещен, через раскрытое окно резко блестел синий луч и доносилось жужжание киноаппарата.

Выше, на базарной площади, позади навесов, невидимые в темноте крестьяне разговаривали вполголоса, приготовляясь ко сну. Белели лежащие волы, их спокойное сопение напоминало вздохи.

Они шли молча. Женщина прижалась к нему, приникла головой к плечу мужчины, и он чувствовал сквозь одежду знакомый овал ее нежного, чуть скуластого лица.

— Завтра выедем рано. Здесь ничего не удастся исправить. После обеда будем в Софии, — сказал он. Добавил: — А сейчас идем спать, пора.

Она ничего не ответила, только послушно ускорила шаги. Гостиница была темная, тихая. Сегодня они единственные постояльцы. Комнатка показалась им еще более неприветливой и голой, но аромат лип, наполнявший ее, глубже проникал в сознание и вершил там какую-то скрытую от них самих работу. Уже на пороге они ощутили странное изнеможение, состояние необъяснимой раздвоенности. Притупление чувств и в то же время страшная обостренность восприятия всего окружающего незаметно, но неудержимо росли в глубине их существа. Он первым уловил это внутреннее смятение и сразу же стал искать объяснения ему — наверное, всему виной жара, усталость с дороги, неожиданная остановка…

Молодая женщина быстро разделась и легла в постель. Он наклонился к ней, как всегда, поцеловал, пожелав спокойной ночи. Она смотрела на него большими серьезными глазами, губы устало ответили на поцелуй. Он погасил свет и пошел к своей кровати. Издалека, со стороны кино, в тишине ночи металлический звенящий голос доносил какую-то опереточную арию. В окна проникал свет уличного фонаря, и на стене можно было прочесть: «Правила поведения в гостинице».

Вопреки ожиданию, он не мог заснуть. Последние несколько часов и все, что непосредственно окружало его здесь, действовали не только на чувства, но и на сознание. События и вещи менялись местами, являлись в других соотношениях, представали выпуклыми, в новом освещении, и этот неожиданно возникший мир, построенный из тех же элементов, что и прежний, и очень похожий на него, был совсем другим, единственно реальным. Он сознавал, что он сам — частица этого нового мира, и с любопытством смотрел теперь на тот, бывший, в котором, как ему думалось совсем недавно, он живет. Это было не возвращение, не взгляд, брошенный в прошлое, а просто новое видение окружающего, его сути. Не давая себе ясного отчета, всем телом, всей душой он неожиданно ощутил себя далеким от настоящего, увидел каждую мелочь прежнего своего существования. Но смотрел на это с таким спокойным удивлением, с каким бабочка взирает на куколку, из которой только что вылетела. И — странно! — не было в нем ни капли волнения, только безграничное равнодушие и еще — внезапное одиночество, которое впервые овладело им так неодолимо.

Прошумел ветерок в ветвях деревьев, на стенах заиграли тени, свежая ароматная волна прошла по комнате. Где-то на улице глухо простучала телега, запряженная волами и все стихло. Ночь была светла, спокойна, прозрачна, словно огромная бесшумная река, текущая в небесных просторах. Он приподнялся на локте, закурил сигарету. Огонек спички на мгновение осветил другую кровать. Молодая женщина лежала, повернувшись к стене, лица ее не было видно, только плечо выглядывало из-под легкого одеяла. Спала ли она? Или в ней происходила та же таинственная работа, вызванная бог знает чем в этом случайном месте без каких бы то ни было видимых причин? Узнает ли он когда-нибудь — если и она тоже в этот час лежала с открытыми глазами — обо всем, чем была полна ее маленькая головка? Он глубоко затянулся. Мог ли он рассказать ей о том, что сейчас происходило с ним? Нет, разумеется, нет! Но даже если он и скажет ей, поймет ли она? Сигарета снова замерцала в темноте. Отношения между людьми столь неуловимы, столь запутаны — сеть из тонких и толстых нитей, которые, на первый взгляд, связывают людей. Однако это лишь видимость, сеть — она лежит на поверхности, не врастает в плоть, где таится нечто неизвестное самому человеку и совсем непонятное другим.

На мгновение он остановился на этой мысли, такой ясной теперь и такой невозможной еще днем, и взгляд его снова упал на соседнюю кровать. И впрямь, что с ним происходит? Эта нежная молодая женщина, которая вот уже несколько лет была ему дороже жизни, чье тело он ощущал как часть своего собственного, чьи мысли, казалось, знал до ничтожных капризов, до самых нелогичных и смешных поворотов, — все это сейчас переместилось далеко-далеко, в иную действительность, где присутствовало лишь его отражение, а сам он, настоящий, лежал на этой вот гостиничной кровати и смотрел на все как равнодушный зритель. Разве он больше не любит ее? Он отрицательно покачал головой, и по лицу его прошла улыбка, выражавшая глубокую нежность. Нет, это совсем не то! Но как много у каждого за спиной тревог, страданий, встреч, которые в свое время казались единственными, роковыми, неповторимыми!.. Что остается от этих бесконечных и одновременно мгновенных часов, в которые человек вкладывает без остатка все свое существо, от этих часов наслаждения или отчаяния?.. Ничего… даже — пепла.

По лестнице отеля тяжело протопал человек, послышался сонный голос портье, стук отворяемых дверей, и через мгновение все снова стихло.

В комнате стало прохладнее. Ночь шла на убыль. Запах цветущих лип, казалось, стал гуще. С постели молодой женщины донесся шорох, он насторожился: значит, она тоже не спит. Через минуту она бесшумно скользнула к нему, обхватила шею голыми холодными руками, прильнула, точно искала защиты. Они молчали. Он высвободил руку и погладил ее мягкие волосы. Она спрятала лицо у него на груди, он ощутил трепетание ее беспокойных ресниц. Она пыталась осознать, что с ней происходит спастись от наваждения… Боже, какая странная ночь!.. Дивная — и тягостная. Когда она оказалась в своей постели, этот теплый, сладкий, тревожащий аромат стал душить ее. Он забивался в ноздри, в горло, растекался внутри, вливая в тело — до кончиков пальцев — какую-то необъяснимую истому и в то же время не позволяя уснуть. Она закрыла глаза, долго лежала не шевелясь, а когда снова открыла их, не смогла ничего понять: ей чудилось, что здесь, в этой комнате, куда проникал свет уличного фонаря, она бодрствует уже давно, и мимо нее, сливаясь с тихим шепотом листьев и мерцанием ночи, текут бесплотной толпой прожитые часы, месяцы, годы, а она смотрит на них со стороны. Она чувствовала, что муж тоже не спит, но ей не хотелось говорить, шевелиться.

Так необычно и прекрасно было это неразделимое состояние полной расслабленности и предельной сосредоточенности. Бесшумной чередой текли ушедшие в прошлое годы, возвращались мгновения, в которых когда-то заключался смысл ее существования, — обжигающие, яркие, чистые и греховные. Она никогда никому не рассказала бы о них — они давно угасли. Минула и та далекая ночь, тоже напоенная ароматом, — но то был аромат акаций. Летний бал в чужом городе, светлоглазый юноша, который уезжал на следующий день и с которым ей не суждено было увидеться. Она думала тогда, что после его отъезда обязательно умрет. Однако же не умерла… А потом?.. Потом выплыло другое мужское лицо — наглое, самодовольное. И воспоминание о странной радости чувствовать себя униженной. Она глубоко вздохнула: сколько всего прошло через нее — переполнило, опустошило и исчезло… И вдруг она почувствовала, что он, лежа рядом, с открытыми тревожными глазами, тоже витает где-то в чужом мире, — далекий, как никогда до сих пор. Угрызения совести и горячий прилив нежности нахлынули на нее, и тогда, не раздумывая больше, она встала и пошла к нему. В объятиях мужчины она уже ни о чем не думала, ничего не видела, ничего на помнила. Здесь все было понятно, не оставалось места для сомнений, здесь она спасалась от самой себя.

Он понял все, и рука его погладила маленькую, прикорнувшую к нему головку. «Насколько счастливее эти существа! — с горечью и какой-то смутной враждебностью подумал он. — Их последней надеждой все же остается мужчина. А мы?»…

И неожиданно, без какой бы то ни было видимой связи, словно подтверждая полный его разрыв с настоящим, в памяти всплыл забытый недостойный случай, который он вспомнил теперь во всех подробностях, с холодным безучастием исследователя. Было это давно, в другом гостиничном номере, в другом маленьком городке…

Чужая, случайная женщина, с которой они вместе ехали в поезде и оказались единственными попутчиками. От вокзала они наняли фаэтон. А вечером он оказался в ее номере. Как, почему это произошло, он никогда не мог себе объяснить. У него не было вкуса к подобным приключениям, к легким победам коммивояжеров. В Софии осталась жена, которую он любил с острой, почти что физической нежностью. Это была единственная его измена, и он долго не мог простить ее себе. Сейчас ему вспоминался тусклый зимний рассвет, когда он, словно вор, выбрался из номера, с чувством омерзения долго мылся и одевался, потом схватил бумажник, заплатил за номер многозначительно улыбавшемуся хозяину гостиницы и пешком отправился на вокзал. Каким безотрадным, промозглым показалось ему то утро! Таял снег. По низкому небу медленно ползли тяжелые тучи. С обеих сторон шоссе, обсаженного деревцами, доносился какой-то странный шум, который заставлял его непрерывно озираться, как будто кто-то невидимый крался за ним во мраке: то мокрый снег с сухим, зловещим шорохом осыпался с ветвей. Городок остался позади. Влажный холодный воздух не освежал головы. Он спешил, меся снежную кашу на дороге, словно бежал от самого себя. Таким заурядным представлялось все это теперь — и таким необъяснимым выглядело тогда! Еще не проснувшийся городок, гостиница, он сам, море одиноких, совершенно чуждых друг другу существований — каждое в своей нищете, пошлости, животных наслаждениях, — неужели из этого, по существу, соткана жизнь? А эта жадность ко всякой новой минуте (словно она действительно могла принести что-то новое!), этот первотолчок, который однажды швырнул тебя в мир? Зачем? Для чего? Если все неудержимо течет, течет, и остаются всего лишь следы тины на пальцах?

В комнате неожиданно посветлело. Наступало утро. Зашелестели громче — словно разбуженные — липы. По стенам запрыгали желтые зайчики: это взошло солнце. Под крышей засновали ласточки. Глухой утренний шум доносился с улочек.

Молодая женщина спала. Ее сочные губы побледнели и по-детски приоткрылись. Опершись на локоть, он долго смотрел на нее. Сейчас, при дневном свете, спящая, унесенная в какой-то далекий мир, она была совсем чужим человеком, жившим своей, неизвестной ему непроницаемой жизнью.

Он осторожно встал, умылся, побрился и вышел осмотреть машину. Городок уже проснулся. Небо было чистое и пронзительно синее. Все тот же густой аромат висел в холодном утреннем воздухе, но теперь он был умереннее и терпимее.

Он долго ходил по кривым, пыльным улочкам, потом съездил на заправку, а когда вернулся, молодая женщина ждала его перед гостиницей, готовая к дороге, чуть бледная после бессонной ночи, но бодрая. Она вся была как это утро — легкая, прозрачная, с гибкой фигурой, высокими округлыми плечами в широком пальто в крупную клетку.

«Она в самом деле хороша!» — подумал он, но впервые при этом не испытал ни трепета, ни восторга. Это была спокойная оценка, которая никак не задевала его чувства.

Они выпили кофе под виноградной лозой, переплетавшейся над двориком, уже подметенным и сбрызнутым водой. Городок выглядел еще более жалким, чем вечером, когда темнота и редкие огоньки скрадывали его настоящий облик. Опять начинался долгий, не отличимый от предыдущих, ненавистный ему день, похожий на вчерашнего парализованного старика, который появился вновь со своей разбитой колясочкой и сиплым, дребезжащим «Си-и-га-рре-ты!»…

Через несколько минут маленький автомобиль бесшумно тронулся с места, свернув в переулок, выехал на главную улицу. Еще раз, словно теплый воздушный водопад, их обдал густой аромат лип, пробежали низкие крыши над побеленными стенами, простучал под колесами мостик, впереди открылись поля с высокими хлебами. По тропе малыш вел привязанного за рога барашка. Дальше еле-еле тащилась по шоссе одноконная бричка.

Молодая женщина посмотрела на мужа:

— Хорошо было… Но лучше, что мы уезжаем, правда?..

И, зная, что не получит ответа, добавила:

— Отчего ты едешь так медленно?

Он посмотрел на нее, как будто не расслышал, пожав плечами, ответил:

— А куда нам спешить? Какие неотложные дела ждут нас?

Глаза его, запавшие и прищуренные, бесстрастно смотрели вперед. Вокруг был все тот же знакомый, вечный пейзаж Белая дорога тянулась без конца, и над бегущим автомобилем, надо всей землей висело огромное пустое небо.

1940

Перевод Г. Гореловой.