Сезон давно закончился, курорт опустел. Вершины окрестных холмов затянуло туманом, мутно-серым, как пропитанная водой вата. Туман держится уже несколько дней — неподвижный, готовый пролиться мелкой изморосью, которая будет сыпаться целыми неделями. Но в горах еще сухо, они как бы застыли в ожидании.

После полудня поднимается холодный ветер, он взметает на шоссе легкие вихри пыли, гонит обрывки бумаги и опавшие листья. Время от времени с поперечной тропы сползает на шоссе запряженная волами телега, груженная хворостом, и направляется в сторону ближнего села. Скрипнет ставень на какой-нибудь из запертых дач — и снова тишина. Все вокруг затаилось и кажется съежившимся от холода и заброшенным.

Только в двух больших гостиницах, хозяева которых живут здесь круглый год, еще теплится жизнь. Слышен негромкий говор, дымят трубы. В глубине площади, прямо напротив водолечебницы, высится обращенный верандой на юг отель «Бель-Вью». Над наполовину обезводевшим водопадом стоит гостиница «Ниагара» — трехэтажное здание с двумя десятками окон, садом и залом в первом этаже. Дворик-терраса, прилегающая к шоссе и посыпанная песком, покрыта опавшими кленовыми листьями, голые ветки акации шуршат сухими стручками; в углу дворика рябина развесила свои алые, похожие на искусственные, гроздья ягод с черными точками-зрачками. Пахнет пылью, навозом, которым удобряют грядки, и дымом. Где-то жгут мусор, и густой дым стелется до самой гостиницы.

Вечереет. Уже с утра этот воскресный ноябрьский день был похож на вечер и когда наконец в зале зажгли электричество, стало как-то легче.

В дверь, ведущую с террасы, входит невысокого роста женщина в наброшенном на плечи зимнем пальто. Садится за столик перед стойкой, надевает очки и раскрывает начатую книгу. Немного погодя напротив нее садится мальчик лет семи-восьми и раскрывает тетрадь для домашних заданий. Это семья хозяина. Ребенок худенький, светлоглазый, одет в теплый свитер. У женщины мясистое, волосатое лицо, короткие волосы. До этого она сидела на террасе в беседке, не спуская глаз с гостиницы напротив, откуда слышится топот и смех. Вот уже неделю там живет пара молодоженов, а сегодня на автомобиле прикатили с вокзала еще постояльцы и сейчас они вовсю веселятся.

У них же зал почти пуст. Заняты только два столика. За одним, в углу, с газетой в руках сидит господин в брюках-гольф и кепи, единственный постоялец со вчерашнего дня, уезжающий завтра утром. За другим столиком двое рабочих, ремонтирующих соседнюю дачу, пьют сливовицу.

За окнами уже темно. Через открытую дверь проникает вечерняя прохлада, время от времени со стороны «Бель-Вью» доносится томная мелодия. Там завели патефон и танцуют.

— Феодосий! — женщина поднимает голову от книги. — Включи радио!

Из двери, ведущей в кухню, появляется высокий пожилой мужчина с тонкой и стройной, как у юноши, фигурой. Лицо у него загорелое, обветренное, усы с проседью коротко подстрижены. Это хозяин «Ниагары». Он одет в меховую безрукавку, на ногах — высокие, до колен, сапоги со шнуровкой. У него вид путешественника, готового в любую минуту отправиться в дорогу.

— Включи радио, гости пришли! — раздраженно повторяет женщина.

Мужчина молча смотрит на нее долгим взглядом, медленно поворачивается и исчезает за кухонной дверью.

Женщина вся изгибается, со злобой смотрит ему в спину и как только он выходит вскакивает со стула. Подходит к стоящему посреди зала массивному буфету, включает радиоприемник и возвращается на место. Зал вдруг наполняется тягучими звуками опереточной арии, кажется, что их издает не деревянный ящик, а все трехэтажное деревянное здание.

Но в следующее же мгновение из-за стойки появляется хозяин, он быстро пересекает зал, выключает радио и идет обратно. Лицо у него напряжено, он на ходу задерживается перед женщиной, что-то коротко цедит сквозь зубы, видно, как у него судорожно сжимаются кулаки.

Сидящий в углу постоялец удивленно поднимает голову.

— Почему вы выключили? — спрашивает он хозяина.

Хозяин наклоняется к гостю, через силу улыбается и тихо отвечает:

— Простите… сегодня нельзя.

— Почему?

Глаза у хозяина западают еще глубже. Он с трудом делает глотательное движение и говорит еле слышно:

— Сегодня утром умерла моя мать…

— А-а! Ну, это другое дело!.. Тогда конечно… Нельзя, нельзя, разумеется…

— Извините! — еще раз кланяется хозяин и бесшумно уходит.

Обогнув стойку, он проходит во внутреннее помещение. Идет тесным, темным коридором, останавливается перед дверью напротив кухни, осторожно входит в нее. В маленькой душной комнатке царит полумрак. Посредине, на двух сдвинутых столах стоит гроб, маленький как будто детский. В гробу, теряясь в складках тяжелого праздничного деревенского платья из темной материи, лежит сухонькая старушка с повязанной платком головой и скрещенными на груди, высохшими, как у мощей, руками, в которые вставлена горящая свеча. У изголовья теплится лампада. Несколько астр, положенных в гроб, не могут прикрыть труп. Восковая свеча освещает неверным светом желтоватый лоб, охватывающий шею край ворота белой рубахи, провалившийся рот — весь ставший уже чужим спокойный облик.

Мужчина прислоняется к притолоке двери и смотрит на покойницу. Он не испытывает муки, но какие-то жгучие волны, поднимающиеся изнутри, то и дело охватывают его с ног до головы. Горло перехватило, и ему кажется, что он вот-вот не то заплачет, не то засмеется. Он испытывает неведомую ранее жалость — жалость к этому высохшему, остывшему телу и, в то же время, — бог знает, почему, — жалость к мальчику, сидящему, склонившись над тетрадкой, в зале. Они трое представляют неделимое целое! Они — и больше никто в мире.

Лампада начинает потрескивать и гаснет. Он заправляет новый фитиль, отходит к двери и снова устремляет взгляд на покойницу. Еще неделю назад она целыми днями сидела на скамье в дворике, молчаливая, кроткая, сложив руки под черной шалью. Она родила его здесь, в маленьком домике, стоявшем раньше на месте гостиницы, где было только две комнатки, одна из которых сдавалась приезжавшим на во́ды горожанам. Этот клочок земли она берегла для него все те годы, что он пропадал в Америке в поисках удачи. Потом они вместе строили гостиницу, где она была хозяйкой, пока однажды, поддавшись какому-то наваждению, он не привел сюда эту чужую женщину, которая заняла место матери, а старушка поселилась внизу, рядом с кухней, где когда-то стоял их маленький домишко. Но и сегодня все здесь было ее — и этот большой дом, и он сам, и его сын.

— Феодосий!.. Феодосий!..

Мужчина вздрагивает, не отводя глаз от гроба, пятится и на миг замирает у двери. Потом, бесшумно закрыв за собой дверь, выходит и идет в зал.

— Хватит торчать там! — шипит женщина, сжимая в руках книгу и глядя на него искоса из-под очков. — Вон, постоялец требует ужина. Да и нам пора садиться за стол… Завтра и без того предстоит тяжелый день…

Вскоре все расходятся, в зале гасят свет, гостиница сразу как-то пустеет. В черной безмолвной ночи раздается лишь приглушенный шум водопада. Напротив, в «Бель-Вью», светится одно окно. Немного погодя, гаснет и оно.

Под утро все вокруг заволакивает мокрым туманом. Холодно. Перед гостиницей стоит деревенская телега, запряженная одной лошадью. Феодосий разводит в кухне огонь, приготовляет чай для постояльца. Женщина с мальчиком тоже садятся завтракать. Она и возчик выпивают по стопке коньяку. Постоялец расплачивается и пешком направляется на вокзал. Женщина и мальчик одеваются. Двое мужчин выносят гроб и устанавливают его в телеге. Хозяин запирает дверь. Телега трогается. Дорога утопает в жидкой, липкой грязи, по обеим ее сторонам с деревьев, точно слезы, капает влага. Возчик ведет лошадь под уздцы, позади телеги идет семья. Хозяин, самый высокий из троих, одет в полушубок и кожаное кепи, женщина кутается в шаль, на ногах у нее боты, мальчик в зимнем пальто, на спине у него — школьный ранец. Дорога постепенно спускается в долину, тонущую в тумане и предрассветном полумраке. Время от времени слышно, как шумит на поворотах река, затем ее шум стихает. Впереди слышится громкий говор, но никого не видно. Вдруг из тумана появляются несколько фигур — это дровосеки с топорами за поясом. Они едят на ходу хлеб и разговаривают во весь голос. Поравнявшись с телегой, дровосеки умолкают и снимают барашковые шапки. Потом снова исчезают в тумане. Вскоре дорога спускается на равнину. Телега грохочет по мосту, катится мимо почерневших от времени деревянных домишек. Дорога переходит в грязную улицу, длинную и пустую. В нижнем ее конце виднеется сельская церковка, от сырости она кажется еще более приземистой и синей.

1939 г.

Перевод Ю. Царвуланова.