Из окна гостиницы «Централь», облокотившись на подоконник, смотрит на улицу молодая женщина. Городок окутан мокрыми октябрьскими сумерками. До вчерашнего дня стояли солнечные дни — последние погожие дни осени, тихие, теплые, прозрачные, а ночью незаметно начало моросить. Холмы, скверик на перекрестке, крыши домов — все утонуло в водяной пыли, и на земле заблестела тонкая черная пленка грязи.

По улицам тянутся тяжелые телеги, длинные запряженные волами повозки, быстрые, высокие, выкрашенные в желтый цвет кабриолеты, за лошадьми, нагруженными огромными корзинами, бредут люди в бараньих шапках. Послезавтра открывается ярмарка, большая осенняя ярмарка, и из окрестных сел стекается народ к площади на окраине города. Там уже разбивают палатки, устанавливают лотки, разгружают повозки.

Высунувшись из окна второго этажа, молодая женщина с любопытством смотрит на непрерывную шумную вереницу. Холодает. Женщина на минуту скрывается, накидывает на плечи розовую вязаную шаль и снова облокачивается на подоконник. Время от времени по ее лицу скользит едва заметная улыбка: какой-нибудь мужчина, проходя мимо, украдкой кивает ей. Это Тинка, горничная из гостиницы «Централь», ее знает почти весь город. Подстриженная русая головка, большие темные лениво-добродушные глаза, белая, чистая кожа холеной женщины, розовая шаль вырисовываются на темном фоне окна, как на цветных картинках, которые наклеивают на свой инструмент шарманщики.

Старый, забрызганный грязью автомобиль, груженный чемоданами, мешками и узлами, с ревом останавливается напротив, у автобусной станции. Из него один за другим выходят люди с измятыми лицами, снимают багаж, растерянно глядя на такую толчею, медлят. Наблюдая за ними сверху, Тинка вдруг вспоминает, как она сама два года тому назад приехала сюда. Стоял такой же дождливый день, она шла в сопровождении полицейского. Было страшно и стыдно. Потом в участке ее увидел торговый агент из Софии, забрал оттуда и отвел в гостиницу, где уже обо всем договорился. Тинке сказали, что берут ее горничной — только ради него. Условия — комната и бесплатная еда, на остальное пусть зарабатывает сама. Ее осматривали с ног до головы теми липкими, мутными взглядами, которые ей уже были так знакомы.

Позже она не раз пыталась подробнее вспомнить первый час своего приезда, но это не удавалось. На память приходили какие-то отрывки, смешивались, наплывали один на другой, как во сне. Как-то вдруг, еще в тот же вечер, когда у нее побывали сначала хозяин гостиницы, а затем агент, тревога и страх пропали. «Конечно, все как-нибудь устроится», — решила она, и в самом деле, жизнь потекла ровно, без тревог, даже приятно. Комната была отдельная, возле лестницы, узкая, темная. Тинка там жила одна. Для тяжелой работы держали мальчика, а она ведала бельем и обслуживала постояльцев. В городе тотчас узнали о новой горничной, но Тинка ценила себя высоко и принимала только достойных клиентов. Два раза в неделю к ней приходил агент, тот самый, что устроил ее сюда на работу, он продолжал ей покровительствовать. Она принимала его как близкого человека, но побаивалась и старалась угодить. И хотя это был некрасивый мужчина, развращенный, а изо рта у него дурно пахло, Тинка немного гордилась этой связью. Он был самым давним ее знакомым, и она понимала, что зависит от него. Иногда она давала ему деньги, по-дружески, и это не казалось ей странным.

— Видишь, как я тебя устроил, Тинче?.. — часто говорил он ей. — Будешь слушаться меня — не прогадаешь!

Тинка старается понять, действительно ли она не прогадала, закрывает на миг глаза и качает головой. Хм, конечно же, нет! В ее памяти возникают картины прежней жизни. Маленький домик сестры в Софии, возле кондитерской фабрики, бедность, что одолевает с каждым днем все сильнее, ателье где она вяжет вместе с другими шестью девушками. Они все уже прошли через руки хозяина — низенького толстого мужчины, она тоже отбыла свою очередь. Дальше вспомнился тот красивый слесарь, который по вечерам приглашал ее в кино, в кафе, а потом привел к себе на квартиру. И, наконец, дом в центре города, куда позвала ее подружка в один из праздников. Туда приходили незнакомые господа, угощали икрой, вермутом, пирожными и хорошо платили. Считалось, что она учится в школе домоводства. Она смогла приодеться, носила шелковые чулки, покупала шоколадки маленькой племяннице. Но однажды вечером нагрянули полицейские в форме и в гражданском, отвели всех в участок, продержали девушек два дня, а потом выслали. Именно тогда в коридоре полиции ее случайно увидел будущий покровитель, торговец родом из этого городка. Он-то и сумел устроить ее сюда. Все это теперь кажется ей далеким, хотя и не забывается. Сейчас она спокойна, жизнь идет без тревог, все устроилось к лучшему. Агент давно куда-то исчез, но Тинка уже не нуждалась в покровительстве — она хорошо узнала город, людей, и день за днем текли, похожие один на другой, сытые, ленивые, полутемные, как ее комнатушка, в которой было только одно окно, выходившее в коридор. Она повзрослела, превратилась в молодую, статную, красивую женщину с ленивой и волнующей походкой, — привлекавшей взгляды мужчин. Даже скопила немного денег, сама не зная, зачем они ей, тратила только на наряды да иногда посылала что-нибудь сестре. Но временами, это случалось, когда она оставалась ночью одна, какая-то тяжесть наваливалась на нее, неизвестно почему становилось грустно, вспоминалось ситцевое яркое платьице, в котором она ходила в мастерскую, и Тинка принималась плакать. На следующий день это забывалось, и снова дни бежали своей чередой.

В коридоре звенит звонок, слышится стук каблучков, хлопают двери. Тинка отвлекается от своих мыслей. Значит, в гостиницу прибыли новые постояльцы. Их встречает Ленче, вторая горничная, которая приезжает из соседнего города на ярмарочные дни, когда работы много. Смешная девушка эта Ленче! Черное, до колен, платье, мускулистые ноги, похожие на бутылки с узким горлышком, черные шелковые чулки. У нее тонкая талия, на большой кудрявой голове бант, выщипанные брови — этакое суетливое насекомое с удивленно-оскорбленным и в то же время задорным выражением лица. Они не мешают, не завидуют друг другу. У каждой своя сфера действий: Тинка принимает тех, кто часто останавливается здесь, и местных мужчин. Ленче — случайных посетителей и приехавших на ярмарку.

Опускаются сумерки. По-прежнему моросит, весь город пропитан сыростью. Напротив, в бозаджийнице, зажигается свет. Тинка встает, чтобы закрыть окно, и вдруг лукаво улыбается. Внизу у папиросного киоска стоит пожилой, солидный господин, украдкой посматривает вверх и делает ей тайные знаки. Это один из местных богачей — плотный, с небольшим животиком, с подстриженными усами, хорошо одетый мужчина. Тинка подмигивает ему и снова улыбается. Сегодня утром она мылась в бане, и так получилось, что к тому же крану подсели его жена с трехлетней дочкой и аптекарша. Тинка встречала обеих женщин на улице, но никогда не думала, что нагишом они так бесформенны и безобразны. Аптекарша — смуглая пожилая женщина, морщинистая, с рыжеватыми, поседевшими волосами. Жена богача — молодая, белая, с увядшей грудью и обвисшим, в складках, животом. Только ребеночек — хрупкий, розовый, как из фарфора, — походил на красивую голую куколку. Прежде чем сесть, обе дамы переглянулись, пошептались, поискали глазами, нет ли другого свободного места, и в конце концов с недовольными лицами уселись напротив. Они бросали быстрые враждебные взгляды на молодую женщину, которая это замечала, но спокойно продолжала разглядывать их с ног до головы. Она хорошо знала их мужей. Тот, что стоит сейчас внизу, всегда строгий, неразговорчивый, дышит шумно, похотливо, в одном кармане брюк у него крупные купюры, в другом — связка старых ключей. Он щедрый, обходительный, даже приятный. Аптекарь же сутул, плешив, редко улыбается. Неприятными мягкими, теплыми руками, пахнущими больницей, он отсчитывает мелкие деньги, как граммы в аптеке. Глядя на женщин, она вспоминала, как трусливо входят их мужья в ее комнатку и украдкой уходят. Она неожиданно ощутила прилив гордости. Какому мужчине могут нравиться такие пугала!.. Тинка откинула назад волосы, взглянула на свою маленькую, упругую грудь и улыбнулась сама себе. В это время девочка неожиданно поскользнулась и чуть было не упала на каменные плиты, но Тинка успела подхватить ребенка. Ее руки обняли мокрое нежное тельце и инстинктивно прижали к груди. Какое-то старое, забытое чувство захлестнуло ее, как теплая волна. Несколько лет назад она купала ребенка сестры, и в душе ее всколыхнулось что-то необычное, неясное, к горлу подступал ком.

Женщины вздрогнули, быстро взяли из ее рук девочку, и мать сухо сказала:

— Мерси…

Потом повернула голову и, криво улыбнувшись, добавила:

— Вы ведь… барышня из «Централя»?

Тинка кивнула:

— Да, сударыня… я горничная из гостиницы «Централь».

Другая женщина, изучающе, глядя на нее, сказала:

— Какая у вас чистая кожа… как у пятнадцатилетней девочки!.. — Затем, отвернувшись к аптекарше, ядовито добавила:

— Недаром вы так нравитесь мужчинам…

Тинка стояла под душем, как статуя, откинув волосы назад, выпрямив красивое, стройное тело. Она улыбнулась:

— Это не от возраста! Это от бога! — Она вызывающе засмеялась. — А красивое всем нравится — что поделаешь? Мужчинам и женщинам — всем хочется красивого!.. — Она еще раз окатила себя водой и, постукивая деревянными сандалиями, направилась к выходу.

Эту сцену Тинка вспоминает сейчас, и ей становится совсем весело. Она закрывает окно и спускается на кухню поужинать. По коридору ходят люди, вверх по лестницам тащат чемоданы, со двора доносится звон колокольчиков, телег и бричек, кто-то из темноты говорит:

— Здравствуй, Тинка! Как поживаешь?..

Через кухонное окошечко она заглядывает в ресторан, который отделен от трактира стеклянной дверью. Там все громко разговаривают, стучат тарелками и стаканами, тяжело пахнет табаком и едой. Тинка ищет глазами знакомых. Вот они, уже приехали, большинство из них коммивояжеры, самые приятные гости. У них начало сезона. Всю осень, зиму и весну они будут приезжать и уезжать со своими огромными, тяжелыми сумками, перевязанными ремнями чемоданами, со всевозможными образчиками товаров. Они почти всегда приезжают группами, как будто чуют друг друга на расстоянии, — шумные, щедрые кутилы, — и вносят разнообразие в монотонность гостиничных будней. Тинка дружит со всеми. Они простые, добрые, веселые, хорошо знают разные города, видели много людей и умеют рассказывать интересные истории.

Вон Пепе — похожий на мышку, маленький, длиннолицый, со своими пестрыми деревенскими платками и ситцами. А вот хромой Паламаров с лезвиями для бритв и целлулоидными изделиями. Приехал и Лалю Габровец, привез два чемодана кожаных дамских сумочек и портмоне… Тинка приветливо кивает им через окошечко:

— Добро пожаловать! А где же другие — Сыбчо, Каракаш?

— Едут, едут… Завтра-послезавтра и они явятся, — отвечает Паламаров. — Позавчера мы виделись с Каракашем на Старозагорском вокзале. — «До свидания, — говорит, — до ярмарки!»

Тинка берет свою тарелку, кусок хлеба и идет наверх. Лицо ее спокойно. Ее не интересуют другие, она хочет знать только о Каракаше. Завтра-послезавтра! Дай-то бог! Уже столько долгих месяцев ждет она эту осеннюю ярмарку. Тинка садится на кровать в крохотной комнатке, где пахнет духами «Парфюм д’авантюр», смотрит на развешанные по стенам открытки и не видит их. Из номеров доносится негромкий, кокетливый вскрик Ленче и приглушенный мужской голос. По стеклам окон стучат капли дождя. Внизу заводят автомобиль. Тинка сидит задумавшись, забыв о еде.

Много времени она знает Каракаша — высокого сорокалетнего мужчину с красным родимым пятном во всю левую щеку, в старом полушубке с цигейковым воротником. Ей кажется, что она с ним всегда была знакома, и давно уже считает его близким человеком. Завидев его сутуловатую фигуру с сумкой, на которой наклеены буквы Д.М.С. (он предлагал нитки и пряжу этой фирмы), заслышав его сипловатый голос, заглянув в его серые, как будто выцветшие глаза, она испытывала особое чувство покоя. Удивительный человек был этот Каракаш! Все другие ее звали «Тинка», только он не мог научиться правильно произносить ее имя и называл ее «Тинко». Даже это ей было приятно. Однажды вечером, еще вначале, когда уже все улеглись, он на цыпочках вошел в ее комнату. Руки его дрожали, глаза смотрели неспокойно, виновато улыбаясь, оглядываясь на дверь, он подошел к ней и попытался обнять. Тинка встала, убрала волосы, приготовилась. Он хотел снять пиджак, зачем-то смущенно полез в карман, и оттуда выпали на пол две фотографии. Он нагнулся, взял их, медленно выпрямился, и когда повернул лицо к ней, его глаза как-то влажно блестели. Весь красный, как пятно на его левой щеке, он быстро надел пиджак и сел на кровать, возле полураздетой женщины. Тинка удивленно посмотрела на него, подождала немного и нетерпеливо сказала:

— Ну?

Он тяжело дышал, молчаливый и сутулый, и фотокарточки в руках у него дрожали. Женщина повторила:

— Ну, чего ждешь? А то мне спать хочется!

Он глубоко вздохнул, повернулся к ней и тихо сказал:

— Ложись, Тинко! Я пойду.

Она вскипела.

— Ты что, издеваться надо мной вздумал?

Он кротко посмотрел на нее и подал фотографии.

— Посмотри, здесь я и моя жена. А эта девушка — моя дочь. В школе учится. Ей семнадцать лет.

Он умолк на минуту, потом продолжал:

— Ты не сердись, Тинко. Возьми, — он вложил ей в руку сто левов, — это от меня, купи себе пару чулок. Я не хочу, чтобы ты думала, будто Каракаш смеется над тобой. Ну, спокойной ночи! Спи!

Он ссутулился еще больше и тихо вышел из комнаты. Тинка очень удивилась, ничего не поняла, потом ей стало смешно. Она убрала деньги и легла спать.

На следующий вечер в одном из номеров, где остановились два торговца и мукомол, выходец из крестьян, было веселье. Мальчика то и дело посылали за вином. Попе и Лалю играли в карты на деньги. Каракаш смотрел, как играют, потягивал дым из камышового мундштука, а огромный мельник, раскрасневшись от выпитого вина, уселся на кровать между Тинкой и Ленче и стал обнимать обеих. Вдруг Тинка взвизгнула и, вскочив, крикнула сквозь слезы:

— Отстань, говорю тебе, хватит! Все тело в синяках!..

— Иди сюда! — прикрикнул мельник. — Плачу и за вино и за тебя! Ну, иди же!

— Не нужны мне ни твои деньги, ни твое угощенье! Убирайся в деревню, к своей бабе!

Тинка подняла рукав и показала огромный синяк выше локтя.

Каракаш сказал пьяному мельнику:

— Послушай, Нено, зачем ты так… Посмотри! Думаешь, ей не больно?..

— Пошел вон! — вскипел мельник и запустил в Каракаша рюмкой. Тут вмешались другие, пришел снизу хозяин. Тинка убежала в свою комнату и заперлась, Ленче осталась укрощать буйного мельника.

Тот вечер Тинка запомнила. С тех пор Каракаш стал для нее близким человеком, хотя больше никаких происшествий не случалось. Шло время. Он приезжал в город, останавливался на несколько дней, уезжал. В последний раз перед отъездом зашел к ней.

— Я хочу тебе кое-что сказать, Тинко. Вот какое дело… Хочешь уехать отсюда? Это занятие не для тебя, ты хорошая девушка.

Она посмотрела на него, помолчала, потом засмеялась недобрым смехом и покрутила двумя пальцами у виска.

— Ты, Каракаш, в своем уме? Куда это я вдруг поеду?

— Ты только скажи — хочешь? В остальном положись на меня. Все будет в порядке. Осенью мой двоюродный брат открывает магазин трикотажа в Русе. Ему нужен человек, который разбирается в этом деле. Устроим тебя в магазин. Ты только подожди немного. Осенью приеду на ярмарку и увезу тебя отсюда прямо в Русе…

Он похлопал ее по спине, взял портфель и сбежал по лестнице вниз.

Потекли месяцы — один, другой, пятый. Всякий следующий казался длиннее предыдущего. Иногда Тинка начинала сомневаться: не приснилось ли ей все это? Она никогда не думала, что в жизни ее может случиться перемена. И прежде и теперь все было одно и то же. Как это вдруг все изменится? Но она чувствовала, что Каракаш не обманывает. Иной раз она даже представляла себе маленький трикотажный магазин в чужом городе, где никто ее не знает. Вот она стоит за прилавком, а из задней комнаты слышен шум вязальной машины, знакомый, приятный шум, который она почти забыла. В такие минуты Тинка идет к себе, ложится на кровать, закрывает глаза, и ей хочется плакать и смеяться одновременно. Потом она исполняет свои обязанности, делает все как во сне, не раздражается, не торгуется даже с самыми плохими клиентами, покорно терпит все, и в ее больших кротких, как у телушки, глазах застывает мечтательная улыбка.

На следующий день дождь кончился. Городок обнажился — старый, посеревший, будто прогнивший. На ярмарочной площади все приготовления подходят к концу: раскладывают товары, устанавливают карусель, под натянутым шатром цирка что-то сколачивают, мычит у телег голодная распряженная скотина. Все пропитано холодной сыростью, все выглядит более бледно и печально, но шум и суета возрастают. Тинка уже два раза бегала туда, шлепая по лужам, смотрела на балаганы, на вагончик с дымящей трубой за цирком, ходила по улицам. Она просто не могла найти себе места. Вечером приедет Каракаш! Эти три дня у нее будет много работы, гостиница полна гостей… но это в последний раз. Через три дня — магазинчик с развешанными снаружи свитерами, кофточками, жакетками… Другой город, другая жизнь, которую она еще не в силах себе представить…

К вечеру приезжает Шейтан, торговец анилиновыми красками, промерзший, но, как всегда, веселый, молодой, подтянутый, в плаще и перчатках. Глотает одну за другой две рюмки коньяку, потирает руки и наклоняется к Тинке:

— Как поживаете, мадемуазель Тинка? Может, выпьете коньячку за компанию?

Чокаются. Молодая женщина спрашивает и у него:

— Где же это Каракаш? Все уже приехали, а его все нет…

— А, мосье Каракаш Красный вас интересует? Успокойтесь. Едет автобусом через Балканы. Вчера утром виделись. Разодет — купил себе тужурку с кошачьим воротником.

Тинка поднимается в свою комнатку, еще раз перебирает вещи, уложенные в матерчатый чемоданчик. Вечер незаметно переходит в ночь. Внизу стоит гул от криков и топота. Рядом, в одном из номеров, расположилась отдельная компания — торговцы лесом и рогатым скотом. С ними Ленче. Там заводят граммофон, время от времени оттуда доносятся взрывы смеха. Ленче уже два раза заглядывала, звала Тинку — они хотят, чтобы и Тинка пришла.

— Хорошо, приду… Поем и приду… — отвечает она с досадой. Что-то ей не по себе в этот вечер. Не хочется ни разговоров, ни шуток, вид пьяных мужиков ей противен.

Она спускается в кухню, стоя съедает кусочек мяса, раз-другой заглядывает в ресторан и медлит. Вдруг в ресторан входит весь забрызганный грязью полицейский, останавливается у стола, за которым ужинает пристав, и озабоченно о чем-то докладывает. Пристав сразу же встает, насупив брови, и спрашивает громко:

— Автобус, говоришь? А убитые есть?

— Так точно, господин начальник, трое. На повороте дороги, на шестнадцатом километре, оползень. Двоих убило на месте — одного ребенка и этого торгового агента, еврея Каракаша… Третий скончался, когда вытащили.

Полицейские быстро выходят. Шум в ресторане смолкает. Тинка прислоняется к стене — все вокруг начинает качаться, от звона в ушах ничего не слышно. Ни возгласов удивления, ни топота на верхнем этаже, ни голоса Ленче, которая снова пришла за ней. Наконец до нее доходят слова хозяина, который трясет ее за плечо и говорит:

— Ты что, оглохла?.. Тебя приглашают наверх… Люди сердятся… Чего ты ждешь?

Тинка смотрит на него пустыми глазами, не двигается, не отвечает. Хозяин подталкивает ее к дверям кухни, и она идет, шатаясь, через двор. Нащупывает перила лестницы и начинает медленно подниматься, останавливаясь на каждой ступеньке, тяжело передвигая как будто налитые свинцом ноги. Машинально поправляет резинки на чулках и идет к комнате в конце коридора, откуда слышны взрывы смеха и звон стаканов.

1937

Перевод Т. Черновой.