За густой листвой двух старых вязов трактир почти не виден. От иссиня-черной их тени земля кажется мокрой. Густая, раскаленная тишина висит в воздухе.

На большой дороге, ведущей в город, ни души. До вечера далеко. Субботний полдень тянется бесконечно. Все ушли в поле, и село кажется безлюдным. Не раньше, чем через час, пройдет автобус от станции в город и сделает здесь остановку.

Из улочки выходит женщина в ситцевом платье и медленно направляется через площадь к трактиру, заслоняя ладонью глаза от солнца. Высокая, узкоплечая, с большим животом, она идет расхлябанной походкой, вперевалку, как больная гусыня. За ней лениво тащится девочка лет семи с двумя русыми косичками, торчащими в разные стороны, поднимая пыль босыми ногами.

Дойдя до середины площади, женщина принимается махать цветной открыткой и кричать:

— Владко-о!.. Владко-о!..

Она останавливается, улыбается и снова кричит. Звук ее голоса растворяется и гаснет. Это жена начальника почты и его дочь, которые ежедневно приходят встречать и провожать автобус.

У побеленной известью стены трактира стоят три непокрытых столика, длинная деревянная скамейка и несколько цветущих олеандров в кадках. Никого не видно.

— Владко-о!.. — в третий раз доносится с площади.

Наконец из темного дверного проема показывается физиономия мужчины, поворачивается налево, направо, мужчина с непокрытой головой медленно выходит из двери, опускается на скамейку. Обводит взглядом давно знакомую картину: площадь, освещенная солнцем, напоминает белое большое полотно, разостланное для просушки, прямо — желтое здание общины, бетонная коробка автобусной станции, дальше — деревенские дома. Он низенький, толстый, с небритым лицом, каштановые кудрявые волосы взлохмачены со сна. Трикотажная рубашка прилипла к мясистой, выпуклой, как у женщины, груди, из коротких рукавов высовываются белые, толстые руки. На босых ногах сандалеты, каблуки которых напоминают ослиные копыта.

Жена начальника почты подходит к вязам, продолжая помахивать открыткой:

— Угадай, от кого?..

Владко встает, берет открытку, узнает почерк и весь расплывается в улыбке. Затуманенные счастьем глаза его перестают замечать окружающее. Он садится и еще раз перечитывает открытку.

Женщина грузно усаживается с ним рядом на скамью и шумно вздыхает.

— Получили со вчерашней почтой, но я хотела сама тебе принести…

Она подсаживается ближе и тоже склоняется над письмом. По ее длинному лицу с тонким носом пробегает нервная дрожь, как будто она решительно с чем-то не согласна. При каждом ее движении рыжие с проседью волосы, распущенные по моде, с завитком на лбу, щекочут висок парня. Но он ничего не замечает. Он уже прочел открытку и, перевернув ее, долго смотрит на цветное изображение, потом начинает читать сначала.

Ничто не нарушает глубокой летней тишины. Только изредка слышится стрекотание кузнечика или всплеск крыльев какой-нибудь птицы в листве да еле различимый шум зрелых хлебов.

— Ну скажи, от кого это? — игриво подталкивает парня локтем начальница и облизывает накрашенные лиловой помадой губы. — Я и прочесть не смогла… по-немецки написано.

Владко поднимает голову, смотрит на нее, улыбаясь, ничего не видящими глазами. Он не возмущается и даже не удивляется. Здесь так водится. Ни у кого нет секретов. Каждому известно, чем живет другой. Они как головастики, что кишмя кишат в луже и отираются друг о друга скользкими боками. Маленькая дочка начальника почты, усевшись между кадками с олеандрами, раскладывает разноцветные лоскуточки и разговаривает сама с собой.

Владко поворачивается к двери, заказывает своим мягким, сиплым голосом:

— Тошо, дай лимонаду малышке!

И мечтательно, тихо произносит:

— Сестренка пишет… Из Александрии… Работает в «Эдеме» у одного импресарио-итальянца… Пишет, что предовольна.

Он поворачивается к женщине и легким поклоном благодарит ее:

— Мерси, мадамчик, за приятное известие! Мерси!..

Этот спокойный, невинно-порочный взгляд его зеленых глаз, эта едва заметная улыбка лишают ее покоя. Она вспыхивает, покачивает головой, плечи ее вздрагивают, как от электрического тока.

Розовые цветы олеандра испускают густой сладкий аромат, он смешивается с запахом арбузных корок и неотступно висит в воздухе.

— «Эдем»… Белые смокинги… Эстрада из перламутра, как раковина… «Джипси-бар» в Генуе… Эх, мадамчик, мадамчик, слов нет!..

Он вздыхает, подпирает ладонью подбородок и мечтательно смотрит вдаль. Из здания общины вышел полицейский без мундира и принялся старательно начищать сапоги. Издалека сквозь знойное марево он кажется заводной игрушкой, повторяющей без конца механические движения.

За одним из столиков, не замеченный никем, уселся пожилой мужчина в измятом котелке и галстуке. У него маленькие глазки и серое, небритое лицо. Это Паскаль, бывший городской писарь, теперь пенсионер, который весь день крутится в трактире и при случае составляет прошения крестьянам.

Молодой человек, ни на кого не глядя, тихо говорит:

— Когда это случилось, — он трогает пальцами горло, — веришь ли, два месяца я был как сумасшедший. Чуть не повесился. Правду говорю!.. Какой-то мизерабельный грипп, две недели в постели… и вдруг: голосовые связки… Осложнение на голосовые связки… Настоящий катаклизм, ужас!.. Слов нет, мадамчик!..

Он дотрагивается до ее руки и тихонько постукивает по ней пальцами. Она прижимается к нему, ее глаза жадно ищут его взгляд.

— Четыре года!.. Как пролетели?.. А думал — капут! Конец всему, не смогу жить!.. Не будет городов, новых рамп… Финита «Трио Систерс Вальдемар»…

— А я… я? — говорит женщина. — Ты спроси меня, как я прожила эти восемь лет?

— Знаю… знаю… — с легкой гримасой неудовольствия отвечает он и снова похлопывает ее по руке.

Только бы она не начала опять рассказывать о том, как прошло ее детство, как ее холили и баловали. Как окончила ремесленное училище и какие богатые, достойные молодые люди просили ее руки. И как сбил ее с пути истинного («То ли господь ума лишил, то ли кто околдовал!») ничтожный почтовой чиновник, и вот теперь она заживо погребена в этом поганом селе… Как родила мертвого ребенка и с тех пор заболела нервами и как в один прекрасный день кончится ее терпение, бросит она и мужа, и дом, уедет в город и откроет там салон дамских шляп… Все это Владко уже слышал сто раз. Он сейчас совсем в ином мире, в далеком прошлом: ему четырнадцать лет, он разъезжает со своими сестрами, артистками кабаре, по необъятному миру. Они выступают в портах Востока, объезжают Румынию, останавливаются во всех городах на Дунае… Его сестры исполняют эксцентрические номера. Он вначале только аккомпанирует, а затем становится исполнителем модных песенок… Вплоть до того страшного дня, когда после болезни его голос осип, пропал… Потом?.. Потом он вернулся к бездетному старому дяде, владельцу этого трактира, который затем достался ему в наследство. С тех пор Владко владелец трактира. Он хозяйничает в «ресторане», а в «буфете» работает Тошо… Все это проходит перед его мысленным взором, но как нечто далекое, случившееся с кем-то другим.

Легкий ветерок, набежав, шумит в листве вязов, поднимает пыль на площади и утихает. Со двора доносится резкий запах цветущей бузины и виноградных выжимок. Издали доносится приближающийся стук колес. Перед общиной останавливается кабриолет, в котором сидит мужчина в новом охотничьем костюме, с ружьем, у его ног лежат две собаки.

— Смотрите, смотрите, охотники! — суетится Паскаль.

— Агроном опять заехал за старостой… Ну, держитесь, куропатки!.. — хохочет он. — Хоть бы ворону привезли…

Из двора выходит другой мужчина с двустволкой через плечо, усаживается в кабриолет. Экипаж сворачивает в переулок, который ведет к полю.

Женщина шепчет Владко:

— Мой, как только узнает, что они поехали на охоту, помчится вслед за ними… А завтра ведь воскресенье… Смотри не забудь!..

Молодой человек молчит. Его занимает только открытка. Он снова рассматривает ее, перечитывает, обмахивается ею. На лице его застыла полуулыбка. В тишине с коротким тревожным писком стрелами проносятся несколько ласточек. Опускаются легкие сумерки, и все сразу теряет цвет. Огромная туча закрыла солнце, и весь запад окрашивается в темно-свинцовые тона. А на востоке небо, все такое же ослепительно синее, какое-то ненастоящее, освещает только небольшую часть далекого поля. Внезапный порыв ветра вздымает облака пыли, большие ветви вяза тревожно качаются, скрипят и шумят. Буланый мохнатый жеребенок перебегает площадь, почти не сгибая ног, как игрушечный. Идет гроза. Небо совсем темнеет, день превращается в зловещие душные сумерки. Крупные капли дождя падают на землю, пахнет пылью, откуда-то доносится острый запах селитры.

Владко убирает стулья, рюмки, стаканчики, и все заходят в трактир. Ветер швыряет в окна пыль, песок, на миг врывается в помещение и мчится дальше. Тщедушный человечек в форме железнодорожника с сумкой в руке и траурной лентой на околыше фуражки останавливается у дверей, растерянно моргает, раздумывая, войти или нет. Паскаль, устроившийся в углу, замечает его:

— А-а, Гено! Входи, входи! Куда в такую погоду?..

Человечек, не отвечая, входит, садится возле Паскаля, кладет сумку у ног. Ему жарко, он расстегнул куртку. Загорелое лицо все в морщинах, точно высохшее яблоко. Паскаль повторяет вопрос и вдруг замечает траурную ленту.

— Эх, бедолага!.. Это по ком же ты?..

Человек, не поворачиваясь, неохотно отвечает:

— Жена умерла. Неделю тому назад…

— Ай-ай-ай!.. Как же так?.. Она у тебя, кажется, была вторая?

— Вторая. И двух лет не прожили… Дети-то мал мала меньше. Самому маленькому восемь месяцев… Еду в село, там живет сестра, вдова. Может, согласится пожить у меня, присмотреть за домом…

— Ай-ай-ай!.. Вот уж не везет тебе!.. Первая умерла, а теперь и эта… Тошо, подай два мерзавчика. Гено ставит за упокой души!

Ветер дует сильнее, размашистее, не переставая. Крупные капли дождя, точно камушки, часто стучат по черепице. Перед автостанцией с грохотом останавливается телега. Владко выглядывает наружу. С телеги торопливо соскакивают мужчина и женщина, снимают багаж, заходят в помещение, через некоторое время показываются в дверях и бегут к трактиру.

Буря свирепеет. Небо, земля, село, деревья — все смешалось в вихре, который гудит, завывает, ревет на разные голоса. Свинцовый мрак, затянувший весь мир, непрерывно лопается от ярких молний. Становится страшно еще и потому, что после молний не слышно грома. Вероятно, где-то вдали буря неистовствует еще сильнее, молнии разрывают небо, а разверзшиеся хляби и земля ревут, как в первый день сотворения мира. В краткие мгновения неожиданного затишья, слышен шум, скрип и стон вязов, словно это огромный лес сгибается и грозно шумит. Все вокруг притаилось, и снаружи и здесь, где люди чувствуют себя единственными уцелевшими существами на всем белом свете. Но вот постепенно ветер начал затихать, слабеть, и тут хлынул ливень. Он падал густой плотной завесой, сотканной из толстых нитей, которые с яростью вонзались в землю под ровный шум стекающей воды. Мрак слегка расступился, беззвучные молнии вспыхивали только где-то у горизонта.

В трактире полно народу, душно, пахнет мокрой шерстью. Несколько крестьян, застигнутых дождем, стоят под навесом крыши. Другие устроились внутри за столиками или у дверей. Паскаль и железнодорожник чокаются и разговаривают уже весьма оживленно. Помещение общее: «ресторан-буфет». Три покрытых скатертями столика, на которых стоят стаканы с букетиками настурций, — это «зал» Владко. Там, закинув ногу на ногу так, что видны голые колени, сидит начальница с зеркалом в руке и подкрашивает губы. Она изредка трясет головой, можно подумать, что она разговаривает сама с собой. Девочка вертится тут же, обрывает лепестки с цветочка и тихонько напевает какую-то песенку.

За соседним столиком сидят мужчина и женщина, недавно приехавшие на телеге. Около мужчины на полу стоит деревянный черный сундучок. Возле женщины — толстый свиток больших разноцветных листов бумаги. Она худенькая, хрупкая, почти девочка, в темном платье с короткими рукавами. Ее тонкие руки, нежные, бледные, как и лицо, покрыты пылью, неухожены. Простой пестрый платок скрывает ее русые волосы, собранные на затылке в узел. Мужчина — без шляпы, кудрявый брюнет в рубашке с открытым воротом. Его блестящие глаза так черны, что белки кажутся синеватыми. Усы тонкими шнурочками спускаются вниз, закрывая уголки рта, и придают лицу что-то восточное. Приезжие, заказав бутылку содовой воды, сидят молча. На детском личике женщины, в ее светлых пустых глазах — выражение усталости и какого-то враждебного равнодушия. Она сидит, откинувшись на спинку стула, ни на кого не обращая внимания и ничего не слыша. Через некоторое время мужчина встает, вынимает из рулона большую желтую афишу, вешает ее на гвоздь у окна и снова садится.

Дождь постепенно стихает, яснее вырисовывается площадь, похожая на большое болото. Небо светлеет. Мимо дверей пробегают крестьяне в вывернутых наизнанку полушубках.

Владко стоит перед афишей, внимательно читает, и лицо его с каждой строчкой озаряется все более широкой взволнованной улыбкой. Афиша сообщает о предстоящем «единственном в своем роде выступлении доктора Хинду, магистра тайных наук, первого болгарина-факира, прожившего двенадцать лет в Индии, спирита, укротителя гремучей змеи, и мисс Кэт, медиума-феномена, проведшей две недели в гробнице египетских фараонов…» Она обещает целый ряд чудес: чтение мыслей, гипноз и т. д. и т. п.

В следующую минуту Владко уже стоит возле гостей. Трогательно внимательный, он кланяется, улыбаясь, представляется и в двух словах излагает свою историю. Называет себя скромно «артист в отставке», хочет их угостить — мол, он здесь хозяин, а они его гости, стесняться не нужно.

Мужчина отвечает лаконично, монотонно, почти не открывая рта, лишь глаза его на миг загораются любопытством. Владко узнает, что они здесь проездом, ждут проходящего автобуса, им нужно попасть в город. Там они уже сняли зал на завтрашний вечер. Едут они из соседнего села, где на днях проходила местная ярмарка.

— Может быть, мисс Кэт покушает?

Вместо нее отвечает мужчина:

— Она ест только раз в день.

— Ах, поэтому она такая… нежная! — в восторженном умилении изрекает Владко и не может оторвать глаз от серо-синих отсутствующих глаз, от почти восковых пальцев, которые утомленно, машинально поправляют платок.

— Постойте!.. Кого она мне напоминает?.. Кого же?.. — напрягает память молодой человек, и его сипловатый голос становится почти мелодичным. — Ах, да! Постойте!.. Вспомнил! Да! Вы знаете, коллега, Вертинского?.. Романсы Вертинского помните?..

Он смотрит на собеседников и возбужденно продолжает:

— «Модель от Пакена»… Потом… Вот эта… «Бал господень»… — Он напевает мелодию.

Магистр тайных наук жует кусок мяса и только кивает головой, подливая себе вина и чокаясь с хозяином. Владко увлекся и не может остановиться:

— Несколько лет назад он гастролировал с нами в «Альгамбре» в Константинополе… Я еще был мальчишкой — но пока жив не забуду!.. Нет слов! Вот барышня Кэт очень похожа на него, как будто его сестра! — И он снова смотрит на девушку влюбленными глазами.

— Она моя жена, — невозмутимо сообщает мужчина. — Мисс Кэт — это псевдоним.

Начальница давно обеспокоена необычной оживленностью Владко. Она встает, направляется к выходу, возвращается, потом придвигает стул к столу приезжих и вмешивается в разговор.

Владко ее не представляет, бросает через плечо: «Пожалуйста, мадамчик, не прерывай маэстро!» — и поворачивается, не обращая больше на нее внимания. Некоторое время посидев за столом, она встает, пожимает плечами, бросает злой взгляд на сидящих и уходит в угол к Паскалю. Садится, подпирает рукой голову, покусывает губы.

Здесь беседуют по душам, чокаются, вдовец шумно вздыхает. Паскаль его утешает:

— Пусть земля будет пухом усопшим, а живым — жизнь да здоровье. Ты не убивайся!.. Ты имеешь право еще раз жениться! Конечно, не дай бог, но ведь можно жениться и в четвертый раз, если епископ благословит… Лишь бы живу быть!..

Между тем дождь перестал, небо посветлело, хотя по нему еще плывут дождевые облака, торопясь на восток. Люди выходят на улицу, расходятся. В трактире становится тише, но веселее. По жидкой грязи через площадь, мальчик гонит двух волов. Бежевые стены домов от дождя потемнели. В листве вязов громко чирикают птицы. С улицы тянет сыростью и холодом.

Приезжий разговорился, он пристально смотрит колючим, смущающим взглядом в глаза Владко и вздыхает с иронией.

— Э-эх, мистер Владимир…

Молодой человек застенчиво улыбается.

— …И вы кудрявый?.. Нам, кудрявым, не везет!..

Владко не понимает.

— Такая уж судьба кудрявых!.. — резко произносит собеседник и умолкает.

Владко смотрит на молодую женщину, хочет что-то сказать, но сдерживается. Потом наклоняется к мужчине, показывает глазами на черный ящик и таинственно шепчет:

— Спит?..

Тот не понимает.

— Ведь гремучая там?..

Мужчина молча кивает, потом обращается к женщине и что-то говорит ей на непонятном языке. Она вздрагивает, словно только что проснулась, поправив волосы, берет рулон афиш и намеревается встать.

Владко смотрит то на него, то на нее. В его взоре мольба, он хочет что-то сказать, но не решается. Потом, обращаясь к мужчине, пересохшим голосом произносит:

— Знаете что, коллега? Давайте организуем один спектакль здесь? В следующую субботу. А? Я буду импресарио… — умоляюще улыбается он, — бесплатно!.. Я подготовлю все: школьный зал, рекламу, все! Вы ни о чем не будете беспокоиться. О еде и жилье не беспокойтесь — будете моими гостями. А?..

Мужчина смотрит на него удивленно, но Владко не дает ему ответить.

— Село наше большое, на большой дороге… Конечно, сейчас не сезон, но сто человек придет, может, и больше… А я, если позволите, буду вашим конферансье, представлю вас публике и среди ваших номеров дам один мой. Только один!.. На губной гармонике!

Он умоляюще улыбается.

— Когда-то я прекрасно играл. Пел куплеты, а рефрен — на гармонике… Теперь остался только рефрен!..

Он помолчал и тихо добавил:

— Четыре года не выходил на сцену! Слов нет!.. Но вы не бойтесь, я вас не посрамлю!.. Ну? Решайтесь!

Мужчина хмурит брови, молчит, переводит взгляд на молодую женщину, потом, наконец, говорит:

— Можно.

Владко буквально подпрыгивает:

— Браво! Великолепно! Спасибо! От всего сердца спасибо!..

Он широко улыбается, жмет им руки, радостный, счастливый.

— Вы ни о чем не будете беспокоиться! Оставьте мне только одну афишу, и в пятницу я вас жду! Договорились? Еще раз спасибо.

С улицы доносится сигнал автобуса. Железнодорожник перебрасывает сумку через плечо, расплачивается и выходит вместе с Паскалем. Остальные тоже поднимаются и направляются к автостанции.

Небо совсем чистое, густо-синее и бездонное, только на востоке у самого горизонта лежит пласт темных облаков. Воздух прозрачный, чистый, влажный, напоенной запахом зелени. Вымытое, улыбающееся солнце, готовое зайти, освещает землю и все, что на ней. Разнообразные звуки и шумы заполняют пространство. Вся невидимая жизнь, притихшая было на время, торопится заявить о себе. Пассажиры суетятся у автобуса, берут билеты, вносят багаж, усаживаются. Владко помогает новым знакомым, подает чемоданы, просит дать им места получше. Наконец все устроились, раздается продолжительный гудок, и автобус с ревом и грохотом отъезжает.

— В добрый час! До свиданья! А бьенто!.. — Снова машет рукой Владко. Он бежит следом, повторяя: — До пятницы!.. — Снова машет рукой, улыбаясь, пока автобус не скрывается за углом.

Сразу все как-то меняется, становится тихо и пусто. Во дворе за стеной трактира хрюкает свинья, сельский колокол протяжно зовет к вечерне. Солнце садится. Золотистая неподвижность пронизывает все вокруг.

Молодой человек долго стоит, прислонившись к двери, и мечтательно смотрит вдаль. Потом быстро бежит в комнату, шлепая сандалиями, и выходит оттуда с маленькой губной гармоникой. Садится за столик, за которым недавно сидели гости, берет инструмент в ладони и легко проводит им по губам. Он закрывает глаза, и в слабо освещенном трактире слышится тихая, ритмичная, гибкая, полная экзотической страсти мелодия.

На улице под вязами усаживаются несколько крестьян и стучат по столу. Тошо несет им графинчик ракии. В дверях показывается чья-то голова.

— Сыграй, Владко!..

Дочка начальника почты стоит напротив музыканта и смотрит на него как зачарованная. Входит мать девочки, дергает ее за руку и раздраженно кричит:

— Марш домой! Чего околачиваешься?

Девочка отбегает к дверям. Вся дрожа, женщина усаживается возле Владко, подпирает лицо кулаком и молчит.

На дворе уже совсем стемнело. С полей, подоткнув подолы юбок, возвращаются женщины, босые, забрызганные грязью. У ворот мычит скотина. Тошо зажигает лампу над прилавком и идет к колонке за водой.

— Не могу больше! — кричит, задыхаясь, женщина. — Не могу! Послезавтра уезжаю! Имей в виду!.. Уезжаю к нашим и больше не вернусь. Слышишь?

Она тяжело дышит, голова ее трясется, глаза устремлены на парня. Ничего не отвечая, он прячет гармонику и смотрит на улицу. Женщина ждет минуту-две, потом повторяет, словно в трансе:

— Послезавтра, слышишь?

Он молчит, кротко улыбается и, похлопав ее по руке, говорит:

— Да брось ты, мадамчик!.. Ведь никуда ты не уедешь, знаю я… Зачем нам обманывать друг друга?.. — Машет рукой и продолжает: — Никуда уж мы — ни ты, ни я — не уедем. Брось, не надо!..

Женщина поднимается, смотрит на него с ненавистью и шипит:

— Нет, уеду! Вот увидишь!.. Уеду, будь спокоен.

Она направляется к двери, но вдруг быстро возвращается и, наклонившись к его уху, всхлипывая, шепчет:

— Сегодня ночью приходи. Мой уехал на охоту… С агрономом и старостой… Я жду… Слышишь?

У дверей она хватает дочку за руку, дает ей пощечину и тащит домой. Девочка плачет, с темной улицы доносятся ее протяжные всхлипывания.

Владко долго сидит неподвижно и смотрит на едва видимую в полумраке афишу. Мысли и чувства его далеко.

Его задумчивость нарушает шум автомобиля. Он вздрагивает. Тяжелый грузовик с одной фарой, фыркая, останавливается у дверей. Два человека в кожаных куртках входят, заказывают ужин и вино. Привычным жестом Владко зажигает в «ресторане» лампу, накрывает столик и уходит в кухню разжечь огонь.

1939

Перевод Т. Черновой.