На рынке пахло навозом и мокрой соломой — и больше ничем. Ни жаровни с пирожками, ни сушеной рыбы, ни горячего сбитня. Полоцкий шел впереди, постукивая тростью по доскам тротуара, и звук разносился далеко — дальше, чем положено. Заглушить его здесь было некому и нечему.

Мы как бы не три часа болтались по Апраксину двору и рядом, но Ваську-Хромого так и не нашли. Ни в его каморке у Фонтанки, ни среди рядов, ни в прочих местах, где по ночам обычно ошивались местные черти.

Обычно — сегодня тут не было никого. Рынок, который днем напоминал муравейник, сейчас лежал тихий и мертвый, будто выгоревший дом. И как мне ни хотелось, списать все на ранний час никак не выходило. По субботам Апрашка просыпалась еще до рассвета. Ворота со стороны Садовой на ночь всегда запирались, но все равно откуда-то затемно выползали нищие, старухи с семечками, опухшие от вчерашней гулянки грузчики и прочий простой люд.

И нелюд, надо думать, тоже: если верить Полоцкому, по ночам рынок становился вотчиной чертей и прочей нечисти, однако и утром они разве что прятались по углам, но никуда отсюда не уходили.

Сегодня — ушли. И единственным особым гражданином здесь, похоже, теперь был Тойво, который шагал за мной мрачной молчаливой громадиной. Апраксин двор будто вымер, только раз в четверть часа нам с Полоцким попадались навстречу сторожа с фонарями и с папиросами в зубах. Хмурые, невыспавшиеся и какие-то пришибленные, словно то, что разогнало всю нечисть, действовало и на людей.

Утро почти наступило, однако привычной живости не принесло. Небо над крышами уже начинало разгораться, но от льющегося с него тусклого света становилось только хуже — видно, насколько все пусто.

— Сергей Иванович, — сказал я негромко. — А если не найдем до ночи? Что тогда? Вампиры на волков ополчатся?

Полоцкий не обернулся. Шагал, смотрел по сторонам — как я, и тоже уже без надежды что-то увидеть.

— Вроде того, — сказал он. — Они, конечно, господа терпеливые, однако если уж возьмутся за дело… На Петербургскую сторону, может, и не полезут, но на этом берегу волколаков ни одного не остается.

— Так, может, оно и к лучшему, Сергей Иванович? — ухмыльнулся я. Совсем недобро и без всякого веселья — то ли от усталости, то ли от злобы, что ничего не выходит. — Воздух чище станет, если нечисть друг друга поубивает.

Полоцкий замедлил шаг, оборачиваясь.

— Дурак ты, Петр, — сказал он тихо. — Не знаешь — молчал бы лучше. Если начнется, думаешь, разбирать будут? Тут и простого народу поляжет — не сосчитаешь.

В первый раз в его голосе прорезалось не раздражение, а самая настоящая злость. Только злился он не на бестолкового подчиненного, ляпнувшего глупость, а как-то иначе. Будто на юнца, который вдруг начал судить о том, чего не видел и не встречал ни разу.

— Было уже такое? — догадался я.

— Всякое было, — Полоцкий отвел взгляд. — Последний раз в тридцать первом году.

Тридцать первый. Тогда отцу моему едва исполнилось пять лет, но и то не забыл. И старухи во дворах, где я вырос, до сих пор понижали голос, когда вспоминали, что творилось на Сенной. Больницу разгромили, врачей убили. Потом ввели войска — сам император Николай приехал усмирять.

— Холерный бунт, Сергей Иванович? Так это на самом деле?..

— Холера ни при чем была, — поморщился Полоцкий.

И замолчал. Я не стал переспрашивать. Мы стояли посреди пустого рынка, среди рядов понемногу сгущался туман, и рассвет тек по крышам серый, как помойная вода. Апраксин двор молчал, и теперь мне окончательно стало ясно — почему.

Мы прошли еще два ряда, и с каждым шагом внутри поднималась злость. То ли на Полоцкого, то ли на самого себя. А может, на местную нечисть, которую в обычный день не разгонишь, а сегодня, видите ли, попрятались, как тараканы по щелям.

— К Михал Иванычу идти надо. В трактир. — Я остановился у запертой лавки. — Знаю, что не дело, но тут уж не до церемоний.

— Да при чем тут церемонии, — поморщился Полоцкий. — Из него по-хорошему ничего не вытащишь.

— Значит, вытащим по-плохому! — огрызнулся я. Сердито, в голос — но тут же взял себя в руки. — А не вытащим — так хоть поедим. Я уже лошадь бы сожрал.

— Не надо лошадь! — Голос за спиной был полон неподдельного испуга, но даже сейчас напоминал грохот камней. — Хороший лошадь. Нравится.

Полоцкий обернулся, посмотрел на Тойво — и впервые за ночь улыбнулся. Устало, одним уголком рта, но ж все-таки.

— Не бойся, — сказал он. — Лошадь не тронем. А вот каши с пирогами и правда неплохо бы… Ладно, Петр Алексеевич. Пойдем. Только ты себя прилично веди, уж пожалуйста. Не хватало нам еще… чего-нибудь.

Полоцкий не стал спорить — видимо, и сам уже успел подумать, что раз уже все правильные способы добраться до княжеского щенка закончились, самое время воспользоваться… Да любыми, пожалуй.

Теми, что у нас еще остались.

* * *

Петли скрипнули, и в лицо ударил знакомый запах. Щи, пироги, что-то мясное из печи, — только слабее, будто выветрилось за ночь, а сегодня хозяин еще и не начинал готовить. Тот же низкий потолок с темными балками, те же лавки вдоль стен, та же стойка с огарком сальной свечи. Только столы стояли пустые.

Правда, не все. В дальнем углу что-то шевельнулось, звякнуло — и двое чертей поднялись, не дожидаясь, пока я их разгляжу. Проворно натянули сапоги, скрывая копыта, хвосты мелькнули в проеме, и где-то на кухне хлопнула задняя дверь.

Не забыли, значит. Или успели сообразить, что мы не просто так сюда пожаловали.

Больше в трактире не было никого. Ни лохматой мелочи по лавкам, ни полевиков, ни странных мужиков, от которых в прошлый раз жаром тянуло на весь зал. Пусто, тихо, только печь негромко гудела за стенкой — топить хозяин, видимо, не перестал и ночью, хоть и не дождался гостей.

Михаил Иванович возвышался над полумраком зала косматой громадиной. И смотрел на нас — тем же тяжелым и внимательным взглядом, что и в прошлый раз, только на этот раз без всякого любопытства.

Бежать ему было некуда — да он и не побежал бы, пожалуй. Рогатая и лохматая шпана попряталась или убралась из города, а хозяин остался. И стоял за своей стойкой, как капитан на мостике корабля, который вот-вот пойдет ко дну. А я вдруг понял, почему Полоцкий до последнего не хотел идти сюда с вопросами, хоть и поводов, и полномочий у него имелось предостаточно.

Нельзя. Нельзя — и все тут. Михаил Иванович был здесь не просто хозяином, а воплощенным знаком порядка. Неписаных законов, которые особые граждане соблюдали, может, еще до основания города, и которые значили для нечисти куда больше любого государева документа с печатями и на гербовой бумаге.

Нельзя. Но что ж делать, если больше делать нечего?

— Утро доброе, судари.

Михаил Иванович чуть склонил голову, и я успел увидеть не его лице ухмылку. Правда, совсем не веселую — он и сам наверняка понимал, что добрым утро не было. Ни у него, ни у нас, ни вообще у кого-либо.

— Вам завтрак подать? Или?..

Полоцкий открыл было рот — но сказать ничего не успел.

— Или. — Я шагнул вперед, к стойке. — Помощь нам ваша нужна, Михаил Иванович.

Полоцкий поморщился, но промолчал. Не одернул — отступил на полшага и уперся тростью в пол, чуть подавшись вперед. Тойво сел на лавку за ближайшим столом и положил картуз на колени.

— И чего же вам от меня понадобилось?

Хозяин отложил тряпку, которой протирал какую-то утварь, и неторопливо опустил на стойку ручищи. Огромные, по самые рукава заросшим густым бурым волосом и с ладонями, как две моих.

— Мы человека ищем. Того, кто купчихе одной помогал — с травами, с лечением. Сын у нее болел сильно. — Я на всякий случай покосился на Полоцкого, но тот будто в статую превратился. Все так же стоял, и вмешиваться в беседу явно не собирался. — Она помощь искала. Наверняка и на Апрашке побывать успела. А вы тут всех знаете, Михаил Иванович. Все видите.

Хозяин смотрел на меня, не мигая. Не хмурился, однако и отвечать не спешил.

— А если и знаю? — сказал он наконец. Негромко, без угрозы — но будто стену между нами поставил. — У нас болтать не принято.

— Знаю, что не принято. Но дело серьезное, Михаил Иванович. Если не найдем — сами знаете, добром не кончится. Вы же видите, что творится. — Я кивнул в сторону зала, в котором из гостей имелся один Тойво. — Должны понимать, значит.

— Тебе я ничего не должен.

Да уж. Видимо, с такими словами тут надо быть осторожнее.

Глаза Михаила Ивановича изменились. Не полыхнули, как у волколака — наоборот, из карих стали совсем темными, почти черными. Тяжелый взгляд — и совсем уже не человеческий. Такой, от которого хочется отступить — вот только отступать мне было некуда. И на несколько мгновений в трактире вдруг воцарилась такая тишина, что треск свечи на стойке показался громче револьверного выстрела.

А потом ее вдруг прорезал скрип дерева по каменному полу.

Тойво поднялся с лавки. Положил картуз на стол — осторожно, даже чуть пригладив напоследок, чтобы вышло аккуратнее. И тишина тут же сделалась совсем другой.

— Надо же, — Михаил Иванович едва заметно улыбнулся. — Необычный вы человек, Петр Алексеевич. Раз уж за вас мне голову разбить готовы.

Темнота в его глазах отступила — не пропала, но отхлынула, как вода. И смотрел хозяин теперь еще внимательнее, чем прежде. Не на лицо, а дальше, будто заглядывал куда-то, куда я и сам не пытался еще заглянуть. И выдержать такое оказалось ой как непросто.

Но ничего — выдержал, не сломался. Михаил Иванович отвел глаза первым.

— Я все же надеюсь, что хотя бы сегодня обойдется без драки. — Полоцкий криво ухмыльнулся и покачал головой. — Прошу вас, судари. Силы нам всем еще понадобятся.

— Ладно. Раз уж такое дело… — Михаил Иванович навалился на стойку и подался вперед. — Было — заглядывала одна госпожа. Говорят, Лушку Рыжую искала.

— Колдунью она искала.

Когда за спиной раздался негромкий женский голос, хозяин даже не дернулся — только скользнул взглядом мне за спину и едва заметно наморщил лоб. Неудобно вышло — то ли совпало так, то ли еще чего, но рассказывать ему стало уже и нечего.

Колдунья — или кто она там? — пришла сама.

И теперь стояла у входа — не в дверях, а чуть ближе к нам, прислонившись плечом к стене, словно давно уже ждала и слушала. Тоненькая, в пуховом платке и том же цветастом платье, что и в нашу первую нечаянную встречу — или похожем, я бы не поручился. А вот волосы перепутать нельзя: рыжие, густые и такие яркие, что в трактире будто стало светлее.

Тогда разглядывать барышню было некогда — того и гляди черти нож под ребро сунут — зато сейчас ничего уже не мешало.

Хорошенькая — я и прежде заметил, даже краем глаза. А теперь стало видно, из чего ее наружность собрана. Лицо живое, подвижное. Может, и не картинной красоты, но из тех, что раз увидел — и уже не забудешь, с россыпью веснушек через нос и чуть вздернутую губу. Брови темнее волос — почти каштановые.

Глаза — не зеленые, как мне почему-то запомнилось, а светло-карие, с рыжиной, будто в цвет волосам. Смотрела колдунья прямо, не мигая, и во взгляде ее не было ни страха, ни вызова — разве что любопытство.

Особая… гражданка? Опасная? Я прикинул по привычке — как на Гороховой, когда в кабинет вводили очередного мазурика. Рост — макушкой мне до подбородка. Сложения изящного, вида не болезненного, однако и силы особой в руках, пожалуй, нет. Держится свободно, и вся какая-то легкая. Живая, дышит, и без звериного нутра, как у волколаков.

Нет, не опасна. А вот хороша — это да.

— Чего смотришь? — усмехнулась рыжая. — Глаза сломаешь, благородие.

Подначивает. Но без злобы, как тот же Васька, а мягко, что ли, будто повеселиться решила. Хотя повода, надо думать, никакого не имелось.

— А ты, стало быть, и есть Лушка? — спросил я.

— Кому Лушка, а кому Лукерья Павловна. — Рыжая оттолкнулась от стены и шагнула в зал — легко, будто по своему дому. — Чего вам от меня надо, судари?

— Помощь твоя нужна, Лукерья Павловна. — Я развернулся и на всякий случай снова украдкой взглянул на Полоцкого. — Человека одного найти надо. Из тех, что не совсем человек.

Вот тут она занервничала. Не засуетилась, не побледнела, но тонкие пальцы тут же ухватились за край платка, а взгляд на мгновение ушел куда-то в пол. Ерунда вроде бы, мелочь, которую заметишь, только если умеешь смотреть.

Но я-то как раз смотреть умел.

— Вам надо — вы и ищите, — сказала Лушка. Голос не изменился, но веселья в нем изрядно поубавилось. — Служба у вас такая.

— Служба у нас серьезная, сударыня. Это правда.

Полоцкий не двинулся с места, но тут и пары слов хватило — до того они вышли увесистыми. Лушка взглянула на него и чуть прищурилась. Явно сообразила, кто перед ней — тут попробуй не сообрази.

Однако сдаваться не спешила.

— Грозитесь, ваше высокородие? — Она улыбнулась, и улыбка вышла ровная, дерзкая. — Бедную барышню напугать решили?

Полоцкий даже отвечать не стал — только нахмурился и еще сильнее навалился на трость, будто ему вдруг стало тяжело стоять.

— Только с меня спрашивать нечего. — Лушка сложила руки на груди. — Людям помогать регламентом не воспрещается.

— Ну так и помогите нам, Лукерья Павловна, — сказал я. — Знаете ведь уже, кто нам нужен.

— В том-то и дело, что знаю. Вы не простого душегуба, а княжеского сына ищете. И если я наведу — с меня его сиятельство натурально шкуру спустит. — Лушка явно через силу усмехнулась. — И красоты не пожалеет.

Умная барышня — сообразила, что не просто так Долгоруков по всему городу волков гоняет. Может, раньше нас даже додумалась, еще когда Голованова к ней пришла. Только говорить, ясное дело, никому не стала — себе дороже.

— Чего вы хотите? — вздохнул Полоцкий — решив, видимо, что госпожа колдунья надумала торговаться.

— Да ничего я не хочу, ваше высокородие. — Лушка помрачнела и чуть плотнее закуталась в платок, будто в трактире вдруг стало холодно. — Грех на душу брать не желаю. Он же молоденький, считай, мальчишка совсем. А вы если поймаете…

— Грех, говоришь⁈ — Я шагнул ближе. — А если мы до ночи щенка этого не найдем — знаешь, что тут начнется?

Лушка отвела глаза. Знала. Апрашка пустая не просто так — и она это наверняка заметила раньше нашего. Тут и слепой сообразит, что к чему.

— Это, Лукерья Павловна, не грех будет?

Я взял ее за руку, не подумав толком. Для приличного человека жест непозволительный, да и не был я сейчас приличным человеком — грязный, невыспавшийся, голодный, опять в шинели с чужого плеча. Но уж не знаю как, а вышло оно лучше всяких слов: Лушка вспыхнула, теплые пальцы едва заметно дрогнули — но руку не отдернула.

— У тебя что — совсем сердца нет? — сказал я тихо. — Людей хоть пожалей. А щенок княжеский… мы его не убивать идем. Наше дело найти.

Я так и не спросил у Полоцкого, что в таких случаях бывает с особыми гражданами. И хорошо, наверное, что не спросил — иначе смотреть Лушке в глаза оказалось бы непросто.

А она смотрела не на меня. А через плечо — кажется, на Тойво. Видимо, как раз вспоминала, как я из-за него полез играть в карты с чертом. Сам не зная толком зачем — без выгоды, без расчета. Просто не смог иначе.

— Ну как тут отказать, когда такой видный господин просит. — Лушка сверкнула глазами, и голосе ее послышалась прежняя насмешка. Но руку убирала осторожно и мягко, будто не очень и хотела. — Ладно, помогу я вам, благородие. У тебя глаза колючие, но сердце, вижу, доброе. Так и быть — расскажу.