Я и не заметил, как город за бортом коляски изменился. Сперва по бокам тянулись фасады с лепниной, чугунные балконы и фонари через каждые полсотни шагов — привычная столица, только пустая и тихая, будто вымершая. Потом камень начал уступать дереву. Доходные дома будто отошли от дороги куда-то, и на их место полезли заборы с калитками, а над ними — вторые этажи с темными окнами.

Газовые фонари сменились старыми керосиновыми. Да и те попадались все реже, и в промежутках между ними темнота наваливалась так, что Тойво на козлах превращался в чуть сгорбленную тень — только спина и плечи.

И то ли от пейзажа вокруг, то ли еще от чего мне становилось не по себе. Не страшно — хотя и такому, пожалуй, удивляться бы не стоило. После вампира, после волколаков, которые рвут людей когтями — самое время бояться каждой темной подворотни или тени среди деревьев в стороне от дороги.

Но чувствовал я другое. Не страх, а тянущую пустоту за грудиной, будто сам воздух изменился, и дышать им стало чуть сложнее. И чем дальше от центра, тем заметнее. А когда коляска выбралась на мост через Черную речку, меня на миг вдавило в сиденье, словно кто-то огромный ухватил за ворот и дернул назад, в город.

Показалось, конечно — но ощущение не из приятных.

Полоцкий сидел напротив, прикрыв глаза. Не спал — дышал ровно, но подбородок не опускал. После беседы с вампиром он молчал еще больше обычного, и даже по сторонам не смотрел, хоть лишним бы оно не было.

Хронометр в кармане лежал спокойно, но я все равно то и дело оборачивался — по привычке. На Гороховой быстро учишься чуять взгляд из-за угла, даже когда никакого взгляда еще нет. Вот я и чуял, сам не зная что, и продолжал высматривать в темноте крадущиеся тени.

То ли человеческие, то ли не совсем. Долгоруков мог идти по следу. Мог послать кого-нибудь из своих. Мог просто знать уже, куда мы едем — и ждать.

Фонарь мелькнул слева — наверное, последний на дороге, и в его красновато-желтом свете я увидел человека.

Старика — седого, невысокого и худого, будто высохшего чуть ли не до скелета. В сюртуке старомодного кроя. Такие носили лет тридцать назад, а то и больше. В руке саквояж. Вроде небольшой, но тяжелый на вид, будто набит камнями.

И попробуй пойми, откуда старик тут взялся — приличному человеку, да еще и таких лет, ночью у Черной речки делать нечего. Но он все же был здесь. Стоял неподвижно у самого фонарного столба и провожал коляску взглядом. Не окликнул, не взмахнул рукой — просто смотрел.

— Сергей Иванович, — позвал я негромко. — Вон там. Видите?

Полоцкий открыл глаза. Повернул голову, выискивая глазами единственное пятно света вокруг… И только его и нашел.

Пустая дорога. Фонарь. Забор, темнота за ним — больше ничего.

— Что такое, Петр Алексеевич?

— Человек стоял. — Я тряхнул головой. — Старик с саквояжем, прямо у столба под фонарем.

Полоцкий даже взглянул еще раз — внимательно, прищуриваясь и едва слышно втягивая носом воздух, будто мог таким образом почуять то, что не видно глазу.

Вот только — не почуял.

— Нет там никого, Петр Алексеевич, — вздохнул он. — Померещилось.

Я даже спорить не стал — все равно не докажешь.

Черная речка ночью — не город. Разве что днем, может, и сошло бы за окраину: заборы вдоль дороги, калитки, где-то огород, где-то палисадник. Местность обжитая, но не густо — дома стояли вразброс. Не стенка к стенке, как перед мостом, а с промежутками.

А между ними — темнота. Кусты и деревья, за которыми едва виднелись очертания крыш. Не деревня, пожалуй — но уже и не столица. В такой час ни одного огонька, и вокруг тишина — только собаки перебрехивались в соседних дворах.

И светили глазами с чьего-то забора три угловатых маленьких фигурки. Я поначалу принял их за сов, но потом шиши расправили уши, козырнули вразнобой, завидев нас — и один за другим свалились вниз и умчались прочь, едва слышно шелестя прошлогодней травой.

Их служба тут закончилась — а вот наша только начиналась.

— Который? — спросил я, вглядываясь в темноту.

— По левой стороне. Свой дом, с забором, два этажа. — Полоцкий повернул голову и прищурился. — Вот этот, с петухом.

Видимо, глаза уже привыкли, и флюгер на фоне неба я различил без труда. Похоже, нашли: дом не самый богатый, и построен не вчера, зато ухоженный, хозяйский. Второй этаж над забором, три окна по фасаду. Все, ясное дело, темные — порядочным людям в такое время давно уже спать положено.

Тойво натянул вожжи, лошадь тихо фыркнула, и коляска остановилась. Полоцкий выбрался первым. Постоял, прислушиваясь, потом шагнул к калитке и стукнул тростью. Три раза, не в полную силу, но так, чтобы внутри заметили.

Ничего. Ни шагов, ни скрипа. Собаки в соседнем дворе — и те почему-то притихли.

— Опоздали мы с тобой, Петр Алексеевич. Давно ушла хозяйка, засветло еще. — негромко сказал Полоцкий. И снова втянул носом воздух. — И сына, похоже, увезла. Не сегодня даже… раньше.

Я едва сдержался, чтобы не выругаться. Купчиха, дай ей бог здоровья, снова утащила свое чадо буквально из-под носа. И у нас, и у Долгорукова с целой стаей волколаков. Будто почуяла, что дома оставаться нельзя — и исчезла, сбежала.

Знать бы теперь — куда. Если его высокородие унюхал верно, полдня у нее точно было.

— А прислуга?

Я потянул калитку — и она вдруг открылась мне навстречу. Тихо, даже не скрипнув. Будто приглашала войти.

— Сам-то как думаешь, Петр Алексеевич? — Полоцкий едва слышно усмехнулся. — Отпустила, наверное. Знала уже, что гости пожалуют.

Во дворе было, пожалуй, еще темнее, чем на улице, однако я без особого труда разглядел окна, крыльцо в три ступени и дверь под навесом.

— Заперто. — Полоцкий на всякий случай еще раз дернул ручку. — Не дело это, конечно, но раз уж пришли, надо бы дом осмотреть… Ломать будем?

Я поднялся, присел и провел пальцами по скважине. Замок обычный, сувальдный — такие знающие люди щелкали за минуту, было бы чем ковырнуть.

— Отмычка нужна, Сергей Иванович. — Я поднял голову. — Гвоздь какой-нибудь подойдет.

— Из забора?

— Нет, слишком толстый. — Я огляделся по сторонам. — А вот которыми наличники прибиты — в самый раз.

Тойво даже спрашивать не стал. Шагнул к ближайшему окну, взялся двумя пальцами — и дерево хрустнуло, ломаясь. Гвоздь лег мне в ладонь — чуть теплый и будто нарочно изогнутый как надо.

Я достал кинжал. Грузинская работа, серебро и сталь. Триста лет благородному оружию — и вот до чего дослужилось. Его явно когда-то ковали совсем не для того, чтобы вскрывать замки, но и с таким делом клинок справился ничуть не хуже самого обычного засапожного ножа.

Полминуты возни в скважине острием и гвоздем — и замок с тихим щелчком повернулся.

— Однако, — хмыкнул Полоцкий. — Интересные у тебя таланты, Петр Алексеевич. Тоже на Гороховой научился?

— Никак нет. Что-то сам, а что-то добрые люди показали.

— Добрые?..

Дверь открылась, и из дома пахнуло еще не успевшим застояться теплым воздухом. Пахло кухней, остывшей печью, и под этим, глубже — еще чем-то, горьковатым и незнакомым.

Керосинка с закопченным стеклом нашлась в сенях. Я чиркнул спичкой, прикрутил фитиль, и по стенам поползли тени. Одна — огромная, угловатая — чуть шевельнулась и замерла на месте. Тойво, хоть и был особым гражданином, оказался еще и порядочным. Так что затея лазать по чужому жилищу без ведома хозяйки ему, видимо, не понравилась.

Дом оказался невелик: две комнаты внизу, кухня с огромной печью, за ней — лестница на второй этаж. Везде чисто, прибрано — ни пылинки на подоконниках, половицы вымыты, салфетки на комоде белые и накрахмаленные. Добротная мебель, кое-что не новое, но крепкое. Не богато, пожалуй — на вид средний достаток, без размаха и без нужды. Хозяйка то ли не могла похвастать капиталами, то ли предпочитала не выставлять их напоказ.

И я бы скорее подумал второе. Порядочному христианину положена скромность, а госпожа Голованова явно была женщина верующая — икон в доме набралась как бы не целая дюжина. В каждой комнате, и не по одной. В красном углу — старая, потемневшая, в серебряном окладе, и еще три поменьше. На стене в спальне — две. На кухне у печи — совсем простая, бумажная, в деревянной рамке.

Молитвенник на столе, с закладкой посередине — его, судя по потертости корешка, в этом доме читали каждый день.

— Набожная сударыня. — Я взял керосинку с печи и развернулся. — То ли с детства приучили, то ли грехи замаливает. Знать бы только — свои или сына.

Полоцкий не ответил. Я видел, как он открыл шкафчик, достал что-то — кажется, склянку с темной жидкостью. Повертел в руках, потом открутил крышку и поднес к носу. Видимо, содержимое его высокородию не понравилось — сморщился, будто лимон укусил.

Оно и понятно — несло от этой гадости так, что я с пяти шагов почуял. И это человеческим носом, не звериным. Горький, земляной запах, и не из аптеки. Да и у бабок на Сенной травы по большей части известные: ромашка, шиповник, липовый цвет. Или мята какая-нибудь. А эта дрянь… не разобрать. Но если Голованова на ней самогонку настаивала — я бы даже пробовать не стал.

Здоровье дороже.

— Я наверх, — негромко бросил я.

Лестница скрипнула под ногой, и через несколько мгновений огонек керосинки осветил комнату на втором этаже. Такую же аккуратную и чистую, как остальные — мать следила и здесь. Стол у окна, чернильница, перо. Рядом — стопка учебников. Судя по тому, как ровно и аккуратно лежали, не трогали их уже давно. Учеба Виктора интересовала поскольку-постольку.

А вот книги иного рода он, похоже, любил. Жюль Верн — сразу несколько томов, зачитанных до рыхлости, обнаружились на тумбочке у кровати. «Дети капитана Гранта», «Двадцать тысяч лье». Как и любой юноша в таком возрасте, Виктор мечтал о приключениях.

И получил — правда, совсем не те, что ему грезились.

Сделав еще пару шагов, я заметил фотографию на стене. На ней была запечатлена женщина — полная, хорошо одетая и миловидная. Может, не редкой красоты, но из тех, на кого я бы, пожалуй, оглянулся.

— А у князя-то губа не дура… — пробормотал я себе под нос, поднося керосинку поближе.

Рядом с женщиной стоял подросток лет двенадцати-четырнадцати. В форме, явно той самой, что носили в Петровском коммерческом. Серьезный — позировать, надо думать, пришлось долго. Черты лица крупные, породистые. Не знаю, сколько лет назад сделали фотографию, сходство виделось уже тогда.

Даже странно пожалуй, что никто раньше не подумал. То ли дело было в освещении, то ли я искал то, что хотел найти — мальчишка казался уменьшенной и изрядно помолодевшей копией его сиятельства князя Долгорукова.

Внешне. А внутри…

Как я ни старался, почему-то не выходило поверить, что вот этот юный любитель приключенческой литературы через несколько лет превратится в тварь, способную загрызть человека. Случалось мне обыскивать апартаменты душегубов, и не раз — и они выглядели иначе. А здесь все обычное — и книжки, и кровать, и занавески на окнах. И сам хозяин обычный — во всяком случае, пока на небо не выкатится полная луна.

Вот только запах…

Я поставил керосинку на стол и огляделся. Пучки сушеных трав обнаружились сразу в нескольких местах: на подоконнике, у двери и над кроватью. Мелкие синие цветки и похожие на растопыренную пятерню листья на длинных стеблях. Это они и пахли — примерно как дрянь из шкафа на кухне, разве что чуть послабее.

Лестница негромко скрипнула, и Полоцкий появился в дверном проеме. Огляделся — взгляд прошелся по столу, по учебникам, задержался на фотографии — и двинулся дальше. К пучкам травы, развешанным у кровати.

— Что это такое, Сергей Иванович? — поинтересовался я. — Знаете?

Полоцкий приблизился, снял один и поднес к лицу. Замер на мгновение, потом его пальцы чуть сжались, стебли хрустнули, и мелкие синие лепестки посыпались на пол.

— Мать лечить пыталась? — Я бросил наугад. — Только знала ли — от чего?

— Это не болезнь, Петр Алексеевич. — Полоцкий поморщился. — Так что… не лечится.

Ну да. Не болезнь — кровь. Наследство от папеньки-князя, которому хватило одной ночи с купчихой бог знает сколько лет назад, чтобы наградить сына на всю жизнь. Не фамилией, не титулом, не богатством — другим.

То ли даром, то ли проклятьем — и от него так просто не избавишься.

— Волчий корень. Он зверя давит. Иногда помогает, конечно. Но ненадолго. — Полоцкий бросил сушеную траву на пол и вытер пальцы о сюртук. — И опасно — если перестараться, насовсем уснет.

— Зверь?

— И зверь тоже.

Я еще раз окинул взглядом комнату. Света от керосинки было маловато, но все же достаточно, чтобы понять — волчий корень здесь развешивали не как попало, а с расчетом. Кто-то побывал в доме. А может, просто объяснил несчастной госпоже Головановой, что следует делать, если у единственного и горячо любимого сына вдруг обозначились странные… наклонности.

Кто-то, кто знает о волколаках куда больше любого врача или провизора из аптеки.

— Откуда она такую траву взяла? — Я забрал керосинку со стола. — Не сама же догадалась — тут специальный человек нужен.

— Верно мыслишь, Петр Алексеевич, — кивнул Полоцкий. — Сама не могла. Знахарь подсказал. Или колдунья.

Я даже спрашивать не стал. И так понятно — существуют. Вместе с вампирами, домовыми, чертями и прочими особыми гражданами. Пора бы уже, наверное, привыкнуть.

— Значит, спрашивала у людей. Кто-то одно сказал, кто-то другое. А там уж и отыскала того, кто сообразил, что с Виктором не так. — Я свободной рукой поскреб подбородок. — А много в столице этих знахарей?

— Откуда мне знать? — Полоцкий пожал плечами. — Они ж люди по большей части, не особые граждане. У кого сила есть, а кто так — просто народ дурит. За каждым не уследишь.

— Значит, надо искать тех, кто не дурит. Про волчий корень не всякий знает — это точно. А если знает — получается, и про волколаков ему известно… Ну, или ей — если колдунья. — Я еще раз взглянул на траву, развешанную над кроватью. — А если у Михаила Ивановича спросить? Который трактир у Апрашки держит?

Полоцкий молчал. Видимо, тоже пытался сообразить, что же нам делать теперь, когда в доме не оказалось ни самого Виктора, ни его матери, ни даже прислуги, которая могла бы подсказать, где их искать.

И, судя по тоске на физиономии, сообразить у его высокородия никак не получалось.

— Ну что скажете, Сергей Иванович? Как вам мысль?

— Так себе мысль, Петр Алексеевич. Да чего уж там — совсем… плохая. — Полоцкий явно хотел сказать покрепче — еле сдержался. — Особые граждане болтать не любят. Михаил Иваныч мне-то не расскажет лишнего, а тебе и подавно. Хорошо если за дверь не выставит.

— Ну, тогда только к Ваське-Хромому идти, — вздохнул я. — Уж из него-то мы что-нибудь да вытрясем. Годится?

— Тоже не дело, конечно. — Полоцкий протяжно вздохнул. И, развернувшись, направился к двери. — Но придется. Тут уж некогда харчами перебирать. Надо до воскресенья найти нашего щенка. А иначе…

Договаривать он не стал.

Да и незачем — и так все понятнее некуда.