— Симпатично тут у тебя, благородие, — сказала Лушка, остановившись у стола. — Только сразу видно — женской руки не хватает.

— Свою предложишь?

Она фыркнула — коротко, через нос. Глянула из-под рыжей пряди, и уголок губ дернулся. Не ответила, однако и отворачиваться не стала. Уж не знаю, каким манерам Лушка была обучена, но то, что я не полез за словом в карман, ее не смутило ничуть.

А мне вдруг стало неловко. Особого беспорядка я не допускал — приучили в армии, но все равно… Жилье холостяцкое, на столе и бумаги, и посуда. Все рядом и вперемежку — где работаешь, там и ешь. Да обстановка небогатая. Много ли надо сыскарю, который домой, считай, только спать приходит, и то не каждый раз.

Только больше нам идти оказалось некуда. Михаил Иванович явно гостям не обрадовался, Инженерный далеко, и до Полоцкого разве что немногим ближе. А погода такая, что не барышню — собаку на улицу выгнать и ту было бы стыдно.

Лушку холод и туман, впрочем, не беспокоили. Платок она сбросила еще на лестнице, оставшись в одном платье, да и в коляске, хоть и жалась ко мне плечом, не мерзла нисколько. То ли сила какая грела изнутри, то ли просто крепкая здоровьем, хоть с виду и не скажешь. Будто вся целиком огонь, а не только волосы.

Я поймал себя на том, что смотрю — и отвел глаза. Не до того сейчас.

— Ну, Лукерья Павловна, присаживайтесь. — Полоцкий одернул сюртук, взял стул и отодвинул от стола. Жест вышел одновременно и учтивый, и с намеком: дескать, прошу, сударыня — и попробуйте отказаться. — И рассказывайте. Все с самого начала, по порядку.

Лушка села. И протянутую кружку обхватила обеими руками, хоть наверняка и горячо еще — у Степаныча чайник холодным на моей памяти не был ни разу.

— Когда купчиха к тебе пришла? — спросил я.

— Две недели назад. — Лушка глянула поверх кружки и невесело усмехнулась. — Пришла бы раньше…

— Что говорила?

— А ты будто не знаешь, как оно обычно бывает. — Лушка поморщилась. — Рассказывала, что бесовщина с сыном творится. Страшная. Проснулся невесть где, одежда вся в клочья. Сам грязный, ногти обломаны, будто дрался с кем-то.

Как обычно бывает, я не знал. Полоцкий не посвящал в подробности, да я и не спрашивал. У его высокородия все явно иначе — взрослый уже волколак, может, лет сто как взрослый. Долгоруков, когда мы сцепились у двери дортуара, обернулся по собственной воле, да и остальные из стаи так тоже умели.

Но тут — щенок, в котором зверь проснулся сам, без спросу. И рвался наружу, нисколько не слушаясь человека. Так, что в полнолуние голову сносило напрочь. А рядом с юным волколаком не оказалось того, кто мог бы объяснить, что со всем эти делать.

Папенька в судьбе сына, видимо, не участвовал с той самой ночи бог знает сколько лет назад.

— Он же не в уме совсем был. — Лушка будто нарочно продолжила мою мысль. — Не знал, что делает — и не помнил. Боялся, потому матери поначалу и не рассказывал.

Не рассказывал… Впрочем, кто бы на месте Виктора поступил иначе? Случись мне проснуться где-нибудь на окраине в грязных лохмотьях и с засохшей чужой кровью под ногтями — об этом, пожалуй, не узнала бы ни одна живая душа. Скорее бы уж я списал подобное на лишнюю рюмку в кабаке — и до следующего полнолуния жил, как прежде.

— Потом, значит, рассказал. Она тебя нашла. — Полоцкий обеими руками оперся на трость и чуть подался вперед. — А дальше что?

— Ну, тут одно средство всего. — Лушка поморщилась. — И то — не помочь, а так…

— Волчий корень? — догадался я.

— Он самый, благородие. — Лушка крутанула кружку на столе — медленно, одним пальцем. — Отвар я сделала, в комнате траву развесила. Слова нужные сказала. А дальше сам понимаешь — только молиться.

Колдунья — и молиться. Я покосился на Полоцкого. Но тот не изменился в лице, и вообще никакого удивления не выказал — выходит, и такое тоже бывает. Лушка, может, истово и не веровала, однако с темными силами дружбы явно не водила.

Добрая колдунья — так, что ли, получается?

— А Виктор? — снова подал голос Полоцкий. — Он сам — знал, что оборачивается?

— Нет, ваше высокородие. — Лушка выпрямилась. — Вот вам крест — не знал! И мать говорить не велела. Хотя как по мне — зря. Все равно ведь догадается. А знал бы, может…

Полоцкий махнул рукой — чего уж теперь. Что было, то было, исправить прошлое мы не смогли бы при всем желании.

— Да уж. — Я взял чайник и подлил в обе кружки на столе. — Марья Васильевна женщина добрая, но ума, похоже, не великого. И домой забирать его надо было до полнолуния, а не три дня назад.

— Надо было. — Лушка убрала за ухо рыжую прядь. — Но может, боялась, может, сам не поехал. Или на травы мои понадеялась. Попробуй тут пойми — мы с тех пор и не виделись.

— Почему это?

— Да ни к чему это, благородие. Я свое сделала — а дальше сами пусть думают. В чужую семью лезть — всегда виноватой будешь.

— И все, получается? — Я подался вперед. — Только травы для купчихи сварила? Или еще чего рассказывала?

— Ну, объяснила, что к чему. Кто такой ее сын, и чем оно обычно заканчивается. И первым делом отца найти посоветовала. Сама Марья Васильевна обычная, человеческого роду, — пояснила Лушка. — Значит, у Виктора от родителя дар.

— А чего сразу не сказала, кого искать? — Полоцкий едва слышно усмехнулся. — Сообразила ведь, что он княжеский побочный сын.

— Потом уже сообразила. — Лушка фыркнула. — Когда волки с Петербургской стороны весь город вверх дном перевернули. Да и мало ли с кем Марья Васильевна в мои годы по ночам гуляла. Может, сама уже не помнит, а я ее к князю отправлю.

— Значит, две недели назад. — Я потер переносицу. — И что ты про этого самого Виктора можешь сказать?

— Да чего тут скажешь? Мальчишка еще совсем, девятнадцать лет от роду только исполнилось. Добрый, обходительный. Мать любит — это видно. — Лушка помолчала. Потом глянула на меня — и в глазах мелькнуло что-то теплое. Или лукавое. Или и то, и другое. — И хорошенький, высокий такой, плечистый. На тебя чем-то похож, благородие.

— Похож. — Я усмехнулся. — Только не на меня, пожалуй.

На этот раз Лушка даже не ответила. Поняла, конечно же — только вслух говорить не стала. И на несколько мгновений в комнате вдруг стало так тихо, что я услышал негромкое ворчание — будто где-то за стенкой мурчал котяра размером примерно с корову.

Но нет — странный звук исходил от Тойво. И для особого гражданина такой стати и роста храпел он, пожалуй, не так уж и громко.

— Значит, и тут тоже — тупик. И у купчихи дома пусто. — Я облокотился на стол и подпер голову рукой. — Лавку ее, полагаю, тоже проверили?

— Ну ты уж меня совсем-то за дурака не держи. — Полоцкий поморщился. — Еще с вечера шиш приставлен.

— Ясно. Пропали, значит. И попробуй найди их теперь.

И снова тишина. Только где-то на Казначейской по мостовой простучали колеса. Неспешно и ровно, будто отсчитывая мгновения от оставшейся нам половины суток. Я снова взглянул на Лушку. Она нахмурилась, потом поджала губы, шумно выдохнула через нос — и вдруг тряхнула рыжей гривой.

— Можно найти, благородие. Я ж на Виктора заговор читала — мы с ним теперь связаны. Если в городе еще, пожалуй, почую. Есть один способ.

Голос ее звучал негромко, но в нем вдруг появилась такая твердость, какой я не слышал, пожалуй, и у Полоцкого. Словно Лушка никак не могла решиться сказать, а теперь вот решилась. Как в ледяную воду прыгнула — без страха, головой вперед.

— Ну… Выходит, на тебя одна надежда, Лукерья Павловна. Сумеешь?

— Да откуда ж я знаю, благородие? — Лушка сердито дернула плечом. — У тебя карта имеется?

Карта нашлась в столе — суворинский план, сложенный вчетверо. Такой у каждого сыскаря дома есть, а этот лежал уже третий год, наверное. Бумага пестрила карандашными пометками, кое-где протерлась чуть ли не до сквозных дыр, да и в целом выглядела так, что ее давно уже стоило сменить на новую — однако Лушка привередничать не стала.

Поднялась, помогла расстелить, придавила угол кружкой, потом пригладила, чтобы не топорщилось. Пальцы прошлись по бумаге бережно, будто по живому. На секунду задержались у Фонтанки, скользнули к Обводному — и я вдруг поймал себя на том, что смотрю не на карту, а на руки.

Изящные, маленькие, как у знатной госпожи — хоть сама и не дворянского сословия.

— Свечу поближе, — сказала Лушка, не поднимая глаз.

Я пододвинул. Пламя качнулось и снова замерло, а за ним замерли и тени на стене у окна. Лушка достала из складок платья и положила на стол камешек на тонкой ниточке. Не драгоценный, не красивый даже — самый обычный речной голыш, обкатанный водой до тусклого блеска и перевязанный крест-накрест. Потом в ее пальцах появился пучок сухой травы.

Волчий корень. Тот самый горький земляной запах, что стоял в доме у купчихи. Я узнал его раньше, чем разглядел.

Лушка поднесла пучок к свече, огонек схватился за сухие стебли, и по комнате поползла серая струйка. Полоцкий поморщился и отступил на полшага — похоже, в горелом виде волчий корень нравился ему еще меньше. Мне, впрочем, тоже. Дым забирался в горло, резал глаза, и я не без усилия заставил себя остаться у стола.

Камешек повис над картой — Лушка подняла нитку. Потом ее губы шевельнулись, и я услышал шепот. Такой тихий, что слов было не разобрать. Чем-то похожий на молитву, только обращенную не к небу, а к чему-то здесь, на грешной земле.

Лушка звала — и на ее зов, похоже, откликнулись. Свеча едва заметно дрогнула, и камешек качнулся — совсем чуть-чуть, будто нехотя — потом потянулся в сторону.

И снова повис на нитке.

— Не выходит. — Лушка открыла глаза. — Далеко очень, не достать.

Она побледнела — под веснушками стало заметно, что кожа сделалась почти прозрачная. На лбу выступила испарина, хоть в комнате было и не жарко, а к виску прилипла потемневшая рыжая прядь. Странное колдовство оказалось не из простых — когда Лушка опустила руку и положила камешек на карту, пальцы ее подрагивали.

От усталости — а может, и от злости. Она не смотрела ни на меня, ни на Полоцкого, но зубы стиснула так, что еще немного — и заскрипят. Не привыкла, видимо, что сил не хватает.

— Попробуй еще раз, Лукерья Павловна, — тихо сказал я. — Сможешь?

Лушка подняла глаза. Зыркнула — не зло, но как бы не пострашнее, чем матерый волколак.

Отвечать она не стала. Сразу взяла со стола свою штуковину, закрыла глаза, нахмурилась — и снова зашептала. Только на этот раз совсем по-другому. Тверже, звонче. Вколачивала слова, как гвозди, и теперь не просила ответа, а требовала.

Камешек снова пошел по кругу. Медленно, тяжело — как через воду. Нитка натянулась, и пальцы Лушки едва заметно дрогнули под невидимой тяжестью. Я заметил, как бьется жилка у нее на шее, и понял вдруг, что вижу перед собой не обычную девчонку с хорошеньким личиком, а ту, кто способен совладать с силой.

Которая раз за разом упрямо билась в стену — и в конце концов пробила.

Камешек дернулся. Рванул нитку, будто живой, устремился вниз — и вдруг замер, уткнувшись в карту.

И за ним едва не повалилась и сама Лушка. Я едва успел подхватить ее за плечи и усадил на стул. И до чего же горячая она стала — как печка, жар шел сквозь платье. Дышала тяжело, часто, волосы прилипли ко лбу. Глянула на меня снизу вверх — и будто не сразу узнала. И только потом моргнула, раскрыла глаза.

И улыбнулась — через силу, но довольно.

— Умница, госпожа колдунья! — Я обернулся, не отпуская горячие плечи Лушки — мало ли завалится. — Видели, куда показало, Сергей Иванович?

— Видел. — Полоцкий уже вовсю водил пальцем по карте. — Вот сюда, за Обводным. Там склады… Полсотни домов будет — попробуй пойми, в каком.

— Все равно ехать надо! — Я тряхнул головой. — Волки тоже по городу рыщут, а времени у нас — до ночи.

— Верно говоришь, Петр Алексеевич. — Полоцкий подбросил трость, перехватил за середину и развернулся к выходу. — А там уж на месте разберемся как-нибудь.

Спускались мы молча — разговаривать, пожалуй, было уже и не о чем. Полоцкий шел первым, Тойво громыхал сапогами и зевал где-то за спиной, а Лушка держалась за меня. Точнее, это я держал под руку на всякий случай, хоть шагала она уже вполне уверенно.

Полоцкий открыл дверь — и замер на крыльце.

А я не успел даже выругаться, как что-то мелкое и мохнатое метнулось из-под арки, пулей промчалось через двор и полезло на него. По полам шинели, цепляясь лапами за генеральское сукно — вверх, к плечу. Полоцкий не дернулся, не отмахнулся — только чуть повернул голову.

Шиш схватился за воротник и затараторил прямо в ухо. Быстро и едва слышно — я разобрал только «лавка» и что-то похожее на «видал-видал-видал». Не знаю, что это был за доклад такой, но Тришкин родственник будто сам боялся собственного рассказа — весь трясся и прижимался к шинели, словно искал, куда спрятаться.

А Полоцкий слушал. И лицо у него менялось прямо на глазах — усталость, что накопилась за почти целые сутки на ногах, будто рукой сняло.

— Понял. Молодец, ступай, — сказал он негромко.

И, достав из кармана монетку, сунул шишу в лапу. Второй раз на моей памяти, только теперь без всякой просьбы. Тот схватил, пискнул что-то, соскользнул по шинели вниз и через мгновение исчез под аркой, прошлепав по земле босыми пятками.

— Что там? — спросил я.

— Купчиха наша в лавке объявилась. — Полоцкий одернул шинель, где шиш наследил лапами. — Четверть часа назад, получается — как раз добежал.

— Вот же ж… — выругался я. — Получается, и к ней надо, и к щенку опоздать никак нельзя.

— В замок доложат. Шиши — они не хуже иного лихача носятся. — Полоцкий зашагал к подворотне. — Только там пока соберутся… Все равно долго выходит. Как бы волки раньше не успели.

— Разделиться надо, Сергей Иванович. — Я поспешил следом, выпустив Лушкину руку. — Вы на коляске с Тойво, а я извозчика поймаю. Где там у Головановой лавка — на Лиговской?

Полоцкий замедлил шаг. Считал, прикидывал — я уже даже по спине видел, когда его высокородие думает — и вдруг развернулся на каблуках.

— Коляску ты бери, — сказал он. И ухмыльнулся — криво, одной половиной лица. — А я, пожалуй, побыстрее лошади доберусь. Да и щенка среди складов искать — тут не человеческий нюх нужен.

Я даже спросить не успел. Полоцкий бросил трость, развернулся и пошел в арку — быстро, размашисто, на ходу сбрасывая шинель. За ней на землю лег сюртук, а сорочку его высокородие снимал уже под аркой — за углом.

А потом оттуда раздался хруст. Неприятный, мокрый, будто рвалось то, чему рваться не положено — и снова срасталось без всякого шва. Света было всего ничего, но я увидел, как на стене подворотни дернулась тень. Человеческий силуэт шел — и вдруг прямо на ходу переломился, потек вниз, раздаваясь в плечах и опускаясь на четвереньки.

Горбатая звериная тень на мгновение застыла, а потом рванула вперед, на улицу — и без единого звука исчезла.

Я стоял и смотрел на опустевшую арку. На шинель, лежавшую на камнях. На трость. Знал. Давно знал — чуть ли с первого дня, считай. Но одно дело знать, а другое — видеть своими глазами.

— Интересный у тебя начальник, благородие, — раздался голос за спиной.

— У меня последнюю неделю вообще все интересное.

Я обернулся. Лушка стояла на крыльце, кутаясь в платок. Бледная после ворожбы, под глазами тени — но держалась.

— Тебя домой бы надо доставить. — Я проводил глазами Тойво, который уже шел к коляске. — Нам по пути если…

— Обойдусь. Давай-ка ты лучше к Марье Васильевне, да поскорее. Чует мое сердце — ей нужнее. — Лушка покачала головой, потом шагнула с крыльца и взяла меня за руку — Только и себя береги, ладно? — Она улыбнулась, и на донышке светло-карих глаз вдруг заплясали веселые искорки. — А то за тобой должок, благородие.

Непонятно — то ли шутит, то ли и правда… Я, конечно, не особый гражданин, но сам чувствовал, что крепко задолжал колдунье. Так крепко, что и думать не хотелось, когда и чем придется отдавать.

Но не сегодня уж точно. Сегодня есть дело и поважнее.

Я прошагал через арку на улицу и взялся за дверцу коляски. Тойво на козлах обернулся — ждал.

— Гони. — Я легонько хлопнул его по плечу и упал на сиденье. — Чую, времени у нас совсем не осталось.