Трость не стучала — Полоцкий нес на весу. Шагал быстро, и не обратно к лестнице, ведущей в замок, как я подумал вначале, а в сторону ворот. Будто решил прогуляться пешком, напрочь забыв про коляску. Я двинул следом. Спрашивать было бесполезно — его высокородие сейчас явно беспокоило дело посерьезнее моего любопытства.

За спиной тихо всхрапнула лошадь. Ей, видимо, тоже что-то не нравилось. И до такой степени, что даже Тойво не сумел успокоить.

Полоцкий прошагал через внутренние ворота и направился к тем, что выходили на Замковую. Уже чуть помедленее, но все же с куда большей поспешностью, чем ходил обычно. Будто что-то тянуло его туда, в полумрак снаружи, кое-как разбавленный светом фонарей.

Почему-то казалось, что их стало чуть ли не вдвое меньше. Да и те, что не потухли, горели тускло, словно в тумане, хотя никакого тумана не было. Темнота между пятнами света сгустилась так, что в ней почти спрятались голые клены, уходящие ровным строем в сторону Инженерной.

И только памятник Петру Великому — моему царственному тезке — все так же возвышался на фоне ночного неба черной громадиной.

Дойдя до ворот, Полоцкий остановился, ткнув тростью в мостовую, и застыл лицом к темноте. Будто ждал кого-то… или чего-то — и ждать это полагалось именно здесь, не переступая невидимую черту, что отделяла замок от города снаружи.

Города, который я почему-то перестал узнавать, хоть и знал эту его часть не хуже, чем собственные апартаменты на Казначейской. Даже тишина вдруг стала другая. Не та, к которой привыкаешь на ночных улицах — когда где-то катит извозчик, где-то лает собака или хлопает дверь. Ветер шевелил ветви кленов, однако шума я не слышал, и даже вода в Фонтанке, казалось, перестала плескать. Будто в уши ваты набили.

А потом из темноты раздался голос.

— Доброй ночи, судари. Чудесная сегодня погода, не так ли?

Невысокий старик стоял в нескольких шагах от ворот. Не в свете фонаря и не в тени — между, на границе, где одно переходит в другое. Только что перед Полоцким никого не было — и вдруг появился. Он не подошел с улицы, не прятался за углом. Даже не появился из темноты сам по себе — скорее и прежде был здесь.

И только сейчас решил, что нам дозволено его увидеть.

Первое, что я отметил — по-сыскарски, привычно, как отмечаешь рост и сложение, еще не зная толком, за что цепляешься — ничего страшного в нем не было. Вообще. Обычный пожилой господин из той категории, что ездят в собственном экипаже и по большим праздникам жертвуют на богоугодные заведения.

Лет семидесяти, может, чуть меньше. Наружности совершенно непривлекательной, однако, пожалуй, не лишенной определенного благородства. Залысины, седые баки. Лоб высокий, нос крупный — и что-то во всем этом знакомое, как бывает, когда узнаешь лицо с газетного разворота, но не можешь вспомнить, где именно его видел.

Не военный точно — выправка не та. Министр? Кто-то из придворных чинов? Из благотворителей? Нет, тоже мимо.

Пальто с высоким воротником, темное — черное или темно-серое, в ночи не разберешь — но ткань даже на глаз дорогущая. Сорочка под сюртуком — белая полоска над глухим воротом. Галстука я не увидел, но он наверняка тоже имелся, как положено. На правой руке перстень — камень поймал свет и тускло блеснул цветом бычьей крови.

Единственное украшение. Долгоруков — тот стоял как на параде: мундир, ордена, эполеты, пышные усы. Этот же ничего не показывал, и положение скорее угадывалось, чем блестело золотом.

Я бы прошел мимо на улице и не обернулся.

И все же было в ночном госте что-то странное. Не страшное, не опасное даже само по себе — именно необычное. Неправильное, от чего хотелось отступить на пару шагов и то ли отвести взгляд, то ли наоборот — рассмотреть, чтобы уж точно сообразить, в чем тут дело.

Я выбрал второе — и наконец увидел.

Грудь старика не двигалась. Совсем. Пальто сидело на нем как на манекене в витрине. Я даже не сразу понял, что именно вижу, потому что разум упрямо отказывался цепляться, будто нарочно дорисовывая привычную картину.

Апрель, ночь, воздух сырой, и от нас с Полоцким пар валил облаком — каждый выдох белел дымкой в свете фонаря.

А от старика — ничего.

И на этом странности не заканчивались. От фонарных столбов через мостовую тянулись тени. Были они и у кленов, и у Полоцкого — длинная, уходящая назад под арку ворот. Моя, надо думать, тоже никуда не делась.

У старика же тени не было. Со всех сторон полумрак под его ногами сгущался одинаково, будто даже свет — ну, или что от него еще осталось — почему-то не замечал необычного гостя.

И вроде бы ерунда. Мало ли что померещится ночью, мало ли кто как стоит. Но когда все странности начали складываться — одна к другой, к третьей — где-то внутри вдруг знакомым голосом заныло чутье сыскаря. То самое, без которого рано или поздно непременно получишь или пулю в подворотне, или нож между лопаток.

И сейчас чутье говорило: уходи. Развернись и уходи, дурак, пока цел.

— Александр Людвигович.

Полоцкий чуть склонил голову. Так здороваются не с врагом и не с другом. А с кем-то, кого знаешь давно — и с кем лучше не шутить. Меня его высокородие не представил. Старик перевел взгляд сам. Смотрел без враждебности, без особого любопытства даже — но пристально. Будто оценивал, как оценивают вещь на аукционе, не решив еще, стоит ли поднимать карточку.

И пока разглядывал — ни разу не моргнул. Целую минуту, а как бы и не больше. Я специально следил украдкой, чтобы не пропустить, но так и не дождался.

Сразу понятно — особый гражданин. И до того основательный и серьезный, что мне вдруг отчаянно захотелось ляпнуть что-нибудь этакое. Какую угодно глупость, лишь бы не стоять вот так, слушая гробовую тишину.

Вот только ляпнуть не вышло — язык будто к небу приморозило.

Старик заговорил первым. Не торопясь — ему, похоже, вообще некуда было торопиться. Ни сейчас, ни завтра, ни через сто лет.

— Я подал бумагу Владимиру Федоровичу. Сегодня утром, через канцелярию. Полагаю, вы уже осведомлены.

Полоцкий кивнул — в словах, видимо, здесь никто не нуждался.

— Как мы оба понимаем, это — лишь формальность. — Старик чуть склонил голову, будто извиняясь за что-то. Впрочем, не в полной мере искренне. — Поэтому я и решил навестить вас лично.

Действительно, странный господин пришел к Полоцкому. И не в кабинет, как Долгоруков, а сюда, к воротам, да еще и ночью, хоть его дело будто бы и не требовало особой срочности.

В знак уважения? Или тут что-то другое?

— Я ценю это, Александр Людвигович, — сказал Полоцкий.

Тихо, ровно — ни намека на ту едва заметную насмешку, с которой его высокородие разговаривал и с волчьим старостой, и даже с князем. Видимо, этот гость оказался куда важнее их обоих.

Старик ответил не сразу. Не тянул, не разводил театральщину — просто не торопился. Молчал, и тишина вокруг него была такой же неправильной, как все остальное. Густой, вязкой, без дыхания и шороха одежды, без тех мелких звуков, которые человек производит, даже когда стоит на месте.

— Четыре смерти, — произнес он наконец. — На нашей земле, с зимы. И теперь волки бродят по Фонтанке, будто у себя дома. Вы знаете, что мы ждали, Сергей Иванович. И вы знаете, чего это ожидание может стоить.

Полоцкий снова предпочел отмолчаться. Решил оставить возражения при себе, если имелись. Хотя — откуда бы им взяться? Даже я почувствовал, что старик не жаловался, не упрекал в чем-либо Контору или кого-то лично — просто сообщил и так уже известный всем факт.

— Мы ждали, Сергей Иванович, — повторил он. — Но больше ждать не собираемся.

Всего несколько слов. В них не было и тени угрозы, как не было ее и в голосе, но почему-то прозвучало все это куда убедительнее сердитого рычания волколака, уже готового сменить человеческое тело на звериное. Старик, пожалуй, даже не предупреждал — просто сообщил о том, что непременно случится.

— У вас есть сутки, — продолжил он. — Завтра ночью мы возьмем дело в свои руки.

— Двое суток. — тихо сказал Полоцкий. — Не стоит портить людям воскресенье.

Чем-то все это напоминало беседу у волчьего старосты. С той только разницей, что его высокородие не торговался и тем более не выпрашивал. Скорее просто пытался найти разумный ход в шахматной партии, которую оба игрока хотят закончить без опрокинутой доски.

Старик улыбнулся. Первое живое движение на этом лице — но от него стало еще хуже. Видимо, оттого, что шевелились лишь губы, а глаза так и остались неподвижными, застывшими, будто у покойника.

— Для нас воскресенье ничего не значит, Сергей Иванович. И для вас, полагаю, тоже.

— Для города значит, — тихо ответил Полоцкий. — Неужели этого не достаточно?

Эти двое понимали друг друга без лишних слов. И я мог только догадываться, сколько раз уже им приходилось вести подобные разговоры, и когда все это началось. Может, десять лет назад, может, сто.

А может, еще раньше.

— К сожалению, нет, Сергей Иванович. Уже нет. Даже при всем нашем уважении к государю, Владимиру Федоровичу и к вам лично. — Старик покачал головой. Медленно, чуть ли не через силу — будто сам еще сомневался, стоит ли отказывать. — Разумеется, дом Фалькенхорст готов оказать вам любое содействие. Если потребуется.

— Благодарю, — отозвался Полоцкий. — Справимся сами.

Старик кивнул, будто и не ожидал иного. Видимо, подобное предложение было лишь данью вежливости. Особому этикету, который следовало соблюдать неукоснительно. Его высокородие отступил на шаг, и я уже успел подумать, что все закончилось.

Но старик вдруг повернулся ко мне. Медленно, неторопливо, не головой, а всем телом, будто шея у него присутствовала исключительно для того, чтобы притворяться человеком. И в неподвижном взгляде вдруг появилось то, для чего у меня не нашлось слова. Будто глаза смотрели не на лицо, а сквозь — туда, где у порядочного христианина положено быть душе.

И видел что-то такое, чего я сам еще не разглядел.

— Вы ведь тоже совсем не мерзнете по ночам, — задумчиво проговорил он. — Даже в такую холодную, как эта. Не так ли, Петр Алексеевич?

Из одежды на мне была одна косоворотка с чужого плеча, уже успевшая чуть намокнуть от сырости, что тянулась со стороны Фонтанки. Обычный человек, пожалуй, спросил бы из заботы — или хотя бы из вежливости.

А этот не спрашивал — знал. Между делом, в одно мгновение увидел то, что я сам то ли не заметил, то ли почему-то нарочно предпочитал не замечать.

Старик снова едва заметно поклонился — уже мне, не Полоцкому. Потом отступил на шаг, в темноту между фонарями — туда, где свет не хотел гореть.

И исчез. Не ушел, не растворился в воздухе, взмахнув напоследок полами пальто — просто перестал быть. Мостовая опустела без всякого звука, а фонари вокруг тут же вспыхнули чуть ярче. Ненамного — но я увидел. Словно то, что стояло за воротами замка приглушало, удерживало огонь в них.

А теперь отпустило.

С минуту мы стояли молча. Может, дольше — я не считал. Замковая улица лежала пустая, и ничего больше не напоминало, что только что здесь стоял старик без тени и пара изо рта. Даже звуки вернулись — где-то вдалеке послышался звон лошадиных подков по мостовой.

— Сергей Иванович. Это ведь те самые… господа? — осторожно поинтересовался я. — Про которых Васька-Хромой на Апрашке говорил?

— Они.

Полоцкий кивнул. Коротко, не оборачиваясь — так и стоял ко мне боком, опираясь на трость. А я… Я пытался соображать, хоть как-то разложить все в голове, но почему-то не выходило. Вопросы лезли разом, расталкивая друг друга, и ни один не хотел стоять в очереди.

— А кто он вообще такой? — Я кивнул в сторону пустой мостовой. — Вроде степенный господин, вежливый, а жуть — будто мертвец из гроба вылез.

— Мертвец и есть. — Полоцкий едва слышно усмехнулся. — Вампир, Петр Алексеевич.

Вампир.

Знакомое слово, читал где-то давно. В гимназии однокашники притащили книжку — немецкую, кажется. И до того страшную, что между классами пересказывали чуть ли не шепотом. Что-то про ночного кровопийцу из гроба. Чеснок, крест, порог… Я и забыл уже давно.

А сейчас стоял, глядя в темноту, и вспоминал. Ведь одно дело читать, и совсем другое — смотреть в глаза и видеть, что они не моргают и не двигаются, да и дышать их хозяину как будто и вовсе без надобности.

Стало быть, не на пустом месте немцы свою книжку придумали.

— А этот… Александр Людвигович. — Я потер переносицу. — Лицо знакомое, будто с портрета. Или в газете видел?..

— Вполне мог, Петр Алексеевич. — Полоцкий помедлил, будто сомневаясь, стоит ли говорить дальше — но потом все-таки продолжил: — Александр Людвигович фон Штиглиц. Один из старших в немецком доме.

Ну, конечно. Придворный банкир, благотворитель. Академия, училище — каждый мальчишка в Петербурге слышал фамилию.

— Так он же… помер вроде. — Я поморщился, напрягая память. — Лет пять назад, если не больше.

— Девять. Помер… Ну да. Можно и так сказать.

Полоцкий поправил, не задумываясь. И тон у него был такой, что переспрашивать я не стал. Можно и так сказать… А можно и не так — но сейчас не время и не место, так что никаких объяснений не будет.

Да и черт с ним, обойдусь. После всего, что я успел повидать за последние пару дней, удивляться существованию не совсем мертвых, но определенно и не вполне живых кровопийц из немецких сказок как-то уже не получалось.

— Значит, в центре они хозяева, Сергей Иванович? И убийства — все у них под носом?

— Хозяева не хозяева, — Полоцкий покачал головой, — а волков у себя терпеть не станут. Так что времени мало, Петр Алексеевич. Куда меньше, чем я рассчитывал… Ну да ладно, чего уж теперь. — Он со вздохом развернулся в сторону двора. — Поехали.

— Куда? По домам?

— Какое — по домам… Сначала ко мне — оденешься как следует. А потом к купчихе нашей двинем, к Головановой. На Черную речку. — Полоцкий чуть ускорил шаг. — После таких разговоров до утра ждать не стоит.