Ночью замок выглядел иначе, чем днем. Тот же коридор, те же стены — но без юнкеров и канцеляристов здание будто выдохнуло и расправило плечи. Керосиновые лампы горели через одну, и от окон по паркету тянулись длинные тени. В углу у лестницы дремал шиш, свернувшись клубком на ворохе казенных папок. При нашем приближении он приоткрыл один глаз, пробормотал что-то едва слышно — и снова уткнулся носом в бумаги.

— Сергей Иванович. — Я чуть замедлил шаг. — Давайте начистоту. Пока мы тут встречаем князя — его волколаки рыщут по городу. Адрес матери у нас есть, а каждый час…

— Каждый час — это каждый час, Петр Алексеевич. — Полоцкий даже не обернулся. Трость мерно стучала по каменному полу, отсчитывая шаги. — Я уже отправил шишей на Черную речку, можешь не беспокоиться. А мы сейчас нужнее здесь.

— Нужны… Только время тянуть, — проворчал я.

Уж не знаю, зачем его зубастое сиятельство пожаловал в замок среди ночи, вместо того, чтобы поджать хвост и сидеть у себя на Петербургской стороне, но в этом тоже наверняка имелся умысел. Который Полоцкий то ли не замечал, то ли…

— Князь должен ответить за то, что сделал. Перед Конторой — и перед тобой лично. — Его высокородие будто прочитал мои мысли. — Полагаю, именно для этого он и явился. А остальное… Остальное подождет. Никуда твоя купчиха не денется.

— Как знать. Волколаки ваши совсем уже страх потеряли. А мы вместо того, чтобы делом заняться… — Я поправил рукав. — Еще и в этой… попоне!

Рубаха, которую где-то раздобыл Полоцкий, пока Шаховская меня врачевала, была велика — рукава свисали до середины ладоней, ворот топорщился, а в плечах можно было уместить полтора сыскаря. Не иначе с кого-то вроде Тойво сняли. Но выбирать не приходилось: являться перед его сиятельством голым по пояс и в бинтах было бы, пожалуй, чересчур.

— Имей терпение, Петр Алексеевич, — нахмурился Полоцкий. — Тут дело такое — надо понимать.

Я понимал. Только все равно злился — потому что волколаки, пока мы тут лясы точим, могли уже быть на полпути к Черной речке. В сыскарской работе дипломатию разводить нельзя, иначе всякая шпана быстро на шею сядет и ноги свесит.

Только князь — не шпана. А значит — хочешь, не хочешь, а побеседовать придется.

Впереди мелькнул уже знакомый силуэт в шароварах и тюбетейке — вылез прямо из стены слева, прошел наискосок коридор и исчез, не скрипнув петлями и не замедлив шага. Для кого-то из особых граждан работа не прекращалась даже ночью.

— У меня побеседуем. — Полоцкий в очередной раз свернул за угол и направился к ближайшей двери по правую сторону коридора. — Не в гостиную же на чай приглашать.

— Так точно, — кивнул я. — Обойдется.

Кабинет оказался небольшой. А для целого статского советника, пожалуй, даже тесноватый — не чета начальственным хоромам этажом ниже, где я чуть не получил по носу дверью. Рабочее место, не парадное. Видавший виды дубовый стол размером с телегу, у стены — диван, продавленный в середине и с наброшенным на спинку пледом. На таком не гостей принимают — скорее ночуют, когда не с руки ехать домой.

Полоцкий, видимо, ночевал не раз — хоть до его апартаментов от замка даже пешком от силы четверть часа.

Окно — единственное, на Фонтанку. Вместо штор — тень от дерева, которое росло прямо под стеной. Бумаги на столе в три стопки, и одна такая высокая, что ее подпирал пустой графин.

Два книжных шкафа у стены слева, набитых без малейшей системы. Корешки чередовались как попало: толстый том в кожаном переплете рядом с тощей брошюрой. Между ними криво торчал конверт из грубой бумаги с сургучной печатью на шнурке. Явно сунули на ходу, впопыхах — да так и оставили.

На полке повыше — банка мутного стекла с чем-то рыжеватым внутри, рядом коробочка из темного бархата. Вроде той, в которой Игнат Карлович вручил мне конторский хронометр, только чуть покрупнее. На подоконнике чашка с отколотой ручкой, блюдце и крохотная ложечка. Не из серебра, понятное дело — мельхиор. Наверняка Тришка забыл, когда убирался.

На стенах взгляд задержался подольше — так много на них оказалось оружия. Оно висело без порядка — не коллекция, не музей, а просто вещи, которым место нашлось, где нашлось.

Шашка в простых ножнах, драгунская, каких в любом полку по сотне. Рядом — кинжал. А дальше, где свет от лампы едва доставал — палаш с гардой, потемневшей до черноты. Кирасирский, самого начала века.

Восемьсот двенадцатый год, не иначе. Над диваном у Полоцкого висело оружие, которое запросто могло гнать солдат Наполеона Бонапарта до самого Парижа. Но было в кабинете кое-что и постарше.

Ружье прямо над дверью. Здоровенное, тяжелое, замок — не капсюльный, а кремневый, с огнивом и полкой, каких не делали уже лет семьдесят. На ложе — казенное клеймо из позеленевшей латуни, почти стершееся, но разобрать еще можно: двуглавый орел, рядом буквы. Отличить петровскую фузею от елизаветинской я не мог, но одно ясно: эта штука помнила времена, когда ни меня, ни даже моего деда на свете не было.

А висела просто так, без почета. Рабочий инструмент, отслуживший свое.

— Садись сюда, Петр Алексеевич. — Полоцкий взглядом указал на единственное кресло за столом — свое собственное — а сам опустился на диван. — Ты у нас сегодня пострадавшая сторона.

Когда в коридоре послышались шаги, я на всякий случай сунул руку в карман. Хронометр лежал спокойно.

Дверь открылась без стука, и первым в кабинет влетел Тришка, на ходу поправляя что-то похожее на ливрею. Пискнул невнятное — то ли «пришли», то ли «привел» — и тут же шмыгнул за шкаф и там затаился, сверкая из темноты глазенками.

А потом вошел князь. Один — то ли приехал без свиты, то ли оставил внизу, у ворот.

Ожидал я, пожалуй, другого. Тех волколаков, которых уже встречал, я запомнил крепко: серые, одетые как попало. Та же шпана с Садовой или Лиговки — пусть и зубастая. Этот был другой породы. Рослый — как бы не на голову выше Полоцкого — статный, с прямой спиной.

Сразу видно, военная кость — осанку когда-то на плацу вколотили так, что держать не разучишься до самой смерти. Пышные усы с проседью, волосы короткие, как служивому человеку и положено. С возрастом я не промахнулся — лет сорок пять на вид. Лицо породистое — из тех, что хорошо смотрятся в рамке на стене — и даже красивое, пожалуй, хоть и безо всякой слащавости.

Женщины от таких господ на раз головы теряют. Даже странно, что побочный сын у его сиятельства всего один. Хотя, может, и больше — просто остальные себя прилично вести не разучились.

По случаю визита в Контору князь выбрал мундир. Зеленый, на крючках, со светло-синим воротником. Значит, из семеновцев — лейб-гвардия, не простая пехота. Полковничьи погоны с двумя алыми полосками, на груди — Анна и Владимир. Не иначе еще с турецкой кампании — больше неоткуда.

Солидный господин, хоть форма и не парадная. Слегка облик князя портила разве что повязка на правой руке. То ли я в темноте и правда зацепил кинжалом локоть, то ли его сиятельство нарочно актерствовал — дескать, тоже пострадал.

— Сергей Иванович. — Долгоруков чуть склонил голову — ровно столько, сколько полковник гвардии может позволить себе перед статским советником. — Благодарю, что приняли в столь поздний час.

— Александр Владимирович. — Полоцкий кивнул, не поднимаясь. — Прошу вас, проходите, устраивайтесь.

Устраиваться было особо некуда. Кресло занято мной, диван — Полоцким, стул будто нарочно задвинут в самый угол. Долгоруков окинул комнату взглядом — и остался стоять. Если его и задело, что сесть не предложили — на лице это не отразилось.

— Не имел чести быть представленным. — Он повернулся ко мне. — Князь…

— Нет нужды, — сказал Полоцкий раньше, чем я его сиятельство успел назвать себя. — Можете не сомневаться, Петру Алексеевичу прекрасно известно, кто вы такой. Осмелюсь напомнить — ваше знакомство уже состоялось. И, полагаю, оказалось несколько более тесным, чем вы оба ожидали. Так что… впрочем, продолжайте, князь.

Не слишком-то учтиво — и явно нарочно. Видимо, его высокородие отыгрывался и за городового, и за схватку в училище, и за полчище волколаков, которое поджидало нас у дома почтенного Павла Яковлевича. И хоть лицо оставалось бесстрастным — отыгрывался не без удовольствия. А Долгоруков…

Долгорукову пришлось проглотить.

— Прежде всего — от лица рода приношу извинения за то, что совершили мои люди вчера, — проговорил он не торопясь. — Их действия были недопустимы.

Полоцкий молчал. Не кивнул — просто молчал, положив ладони на набалдашник трости, будто ждал чего-то.

— Что же касается моего присутствия в училище, — продолжил Долгоруков, и голос его не изменился ни на полтона, — боюсь, случилось недоразумение. Вчера вечером вы, милостивые судари, узнали от почтенного Павла Яковлевича имя дикого волколака…

— Имени нам не назвали, — усмехнулся Полоцкий. — Впрочем, неважно. Вы ведь не собираетесь утверждать, что в городе охотился тот, кого вчера увезли с Большой Московской с пробитой головой?

На этот раз его высокородие даже не пытался изобразить, что поверил волчьему старосте. Однако князь и бровью не повел — неожиданностью для него это явно не стало.

— Вы ведь знаете Павла Яковлевича, — вздохнул он. — Старик осторожен — порой даже слишком. Боюсь, именно осторожность заставила его сообщить вам свою версию событий. Которая, вынужден согласиться…

— То есть — соврать. — Полоцкий не стал слушать до конца. — Давайте называть вещи своими именами, Александр Владимирович.

— Неважно. — В голосе князя на мгновение прорезалось раздражение. — Так или иначе, дикий волколак — это не то, на что мой род может закрыть глаза. И я решил озаботиться вопросом…

— В Петровском коммерческом училище? — поинтересовался я.

Перебивать старшего по чину, да еще и князя, было не просто нарушением этикета, а нарушением вопиющим. Но Полоцкий даже не взглянул в мою сторону — видимо, не имел ничего против того, чтобы как следует прополоскать его сиятельство любым возможным образом.

— Именно так, Петр Алексеевич, — ответил Долгоруков. Тем же невозмутимым тоном, что и прежде. — По моим сведениям, преступник мог укрываться среди воспитанников пансиона. Я выехал лично — проверить.

Его сиятельство не подбирал слова, а просто без спешки излагал то, что успел заготовить. И наверняка не раз повторил про себя по дороге в Инженерный замок. Наизусть, может, и не разучивал, однако говорил уверенно и без запинки.

— Ваш человек оказался там же, — продолжил он, повернувшись к Полоцкому. — В темноте, в незнакомом здании я принял его за преступника. Остальное вам, полагаю, известно.

— Более чем, ваше сиятельство. Полагаю, вы ожидаете, что я поблагодарю вас за подобное рвение? — Полоцкий чуть подался вперед. — Или, может, быть посочувствую, что вы не сумели по запаху отличить человека от волколака с десятка шагов?

— Там было много запахов. — Долгоруков явно ожидал вопрос — и ответ явно подготовил заранее, как и все прочее. — Так что сейчас мне остается только принести Петру Алексеевичу свои глубочайшие извинения.

Его сиятельство вновь повернулся ко мне — и склонил голову. Для кого-то другого подобное, пожалуй, выглядело бы унижением — полковнику, титулованному дворянину извиняться перед простым сыскарем! — но он держался так, будто ничего особенного и вовсе не происходило.

— Смею надеяться, такое больше не повторится. Ни по моей вине, ни по чьей-либо еще. Вы не тот человек, с которым мне хотелось бы сцепиться еще раз. — Долгоруков улыбнулся и будто бы невзначай поправил повязку на руке. — И искренне надеюсь, что вам досталось меньше моего.

Я промолчал. Принимать извинения не хотелось совершенно, однако больше сказать было нечего. Только если требовать наказать сиятельного князя по всей строгости закона за пару царапин на боку — чего я делать, разумеется, не собирался.

Мелочь. Досадное недоразумение. Из тех, что любой здравомыслящий человек — и волколак — предпочтет поскорее забыть.

Его сиятельство подготовился как следует.

— Разумеется, если кто-то здесь намерен настаивать — я готов понести соответствующее моему проступку наказание, — снова заговорил Долгоруков. Однако вынужден попросить вернуться к этому разговору чуть позже. Сейчас нам всем следует заняться делом. Как вы понимаете, я намерен продолжить поиски.

— Поиски вашего сына?

Отвратительная все-таки привычка — говорить, что думаешь. Особенно когда нельзя.

Хронометр в кармане снова задергался как бешеный, и я мог разве что догадываться, кто из господ волколаков сейчас отчаянно желает выпустить мне кишки. Может быть — оба. Глаза Долгорукова на мгновение полыхнули желтым, и Полоцкий, надо сказать, выглядел ничуть не добрее.

В кабинете вдруг стало так тихо, что я услышал, как за шкафом копошится Тришка — его, видимо, тоже проняло по самое не хочу. Долгоруков перевел взгляд с меня на Полоцкого. Медленно, будто не голову, а полковую пушку разворачивал.

— Должен заметить, у молодого человека весьма богатое воображение, Сергей Иванович.

— Возможно, — ответил тот. И, подумав, добавил: — И все же его мысль не лишена…

— Я не стану это обсуждать. — Голос Долгорукова изменился. Вежливость осталась, однако всякое сожаление исчезло, словно и не было. — Я готов нести ответственность за случившееся в рамках регламента. Все, что выходит за эти рамки — внутреннее дело рода.

Уходил его сиятельство куда менее вальяжно, чем пришел. Крутанулся на каблуках, будто на плацу, отчеканил пару шагов в сторону двери и уже там развернулся, взявшись за ручку.

— А вам же, Петр Алексеевич, — тихо проговорил он, — я настоятельно рекомендую не болтать лишнего.

Где-то через полминуты шаги Долгорукова стихли в коридоре. И я уже приготовился получить по первое число. Возможно, даже услышать, как Полоцкий орет — а в том, что он это умеет, и еще как, сомневаться не приходилось. Количество оружия на стенах кабинета явно намекало, что его хозяину не раз и не два приходилось перекрикивать артиллерийскую канонаду.

— И что же это сейчас было, Петр Алексеевич? — поинтересовался Полоцкий.

Не зло. Без холода даже — скорее с любопытством. Будто и правда хотел узнать перед тем, как сожрать меня с потрохами.

Может, и не фигурально выражаясь.

— Ну… Зато теперь мы точно знаем, что не ошиблись. — Я пожал плечами. И, хоть и обстановка нисколько не располагала — все же не смог сдержать улыбку. — Вы рожу его видели, Сергей Иванович?

Полоцкий посмотрел на меня, прищурившись, потом протяжно вздохнул — и поднялся с дивана.

— Не стоило так делать, — сказал он наконец.

И больше ничего не добавил. Однако перед тем, как мы вышли из кабинета, я все-таки успел увидеть в его глазах совсем другое — то, что нельзя говорить вслух. Не одобрение, конечно — одобрять подобное поведение не полагалось ни в коем случае.

Но его высокородие явно нисколько не жалел о том, что я одним словом сумел — пусть и всего на мгновение — стянуть с главы волчьего рода маску, под которой прятался зверь.

По коридору мы шагали уже без разговоров. И так же молча спустились по лестнице и вышли обратно во двор — туда, где дожидалась коляска. Тойво сидел на козлах — не спал, просто ждал, сложив на коленях огромные ручищи. Лошадь тоже будто бы успела задремать, но стоило нам приблизиться — тут же встрепенулась и покосилась глазом в нашу сторону. Видимо, почуяла волколака, хоть и давно уже должна была привыкнуть к хозяину.

— Ну ладно, Петр Алексеевич. Теперь поедем…

Полоцкий перебросил трость в левую руку, потянулся к дверце — и вдруг замер. Обернулся, чуть склонил голову набок, и его ноздри раздулись, с шумом втягивая воздух. Я уже видел такое раньше, когда его высокородие почуял волколаков на Петербургской стороне. Правда, тогда лицо было другое. А сейчас…

Сейчас Полоцкий выглядел так, будто по нашу душу явилась не дюжина зубастых господ, а целая рота — по меньшей мере.

— Сергей Иванович, что такое? — тихо спросил я. Рука сама потянулась к поясу, но ничего не нашла — «кольт» вместе с кинжалом остался в коляске. — Опять волки?

— Не волки, Петр Алексеевич. Хуже.