— Ваше благородие. Нести? Могу нести!

Тойво обернулся с козел и смотрел на меня так, будто я не сидел в коляске, а лежал на мостовой при смерти. В маленьких светлых глазах тоски хватало на троих. Всю дорогу от училища он оглядывался через каждые полминуты, сопел и ерзал на сиденье. За кнут так и не взялся, но каурая и без того летела по набережной, будто ей налили скипидара под хвост.

— Да ладно тебе. Дойду уж как-нибудь, — усмехнулся я.

И тут же поморщился. Рана на боку причиняла неудобство — правда, главным образом оттого, что сорочка по дороге присохла к коже, и теперь при каждом движении норовила оторваться. Приятного мало, однако даже брюки не испачкало, хотя после волчьих когтей сочиться должно изрядно. Не пальцами его сиятельство меня достал — лапой, в полную. Три борозды поперек ребер, я щупал в коляске — ткань разодрана, а кровь запеклась и встала.

— Давай сюда, Петр Алексеевич. — Полоцкий открыл дверцу и выбрался первым. — Из чего же тебя родители сделали? Другой бы давно свалился.

— Вашим кудесникам спасибо. — Я вылез следом. Двор Инженерного замка тонул в ночной темноте: газовый фонарь горел у ворот, но сюда свет едва дотягивался. — Так подлатали, что еще крепче стал. Мы, кстати, сейчас к ним? Хоть спасибо скажу.

— Непременно. — Полоцкий нахмурился. — Лазарет на втором этаже. Подняться сможешь?

— Может, ваше благородие? — Тойво вырос рядом, загородив полнеба. — Нести?

— Может, еще как может, — проворчал я. — Еще и сам тебя донесу, если надо будет.

Тойво засопел, но отступил.

Подъем дался легко — пожалуй, легче даже, чем я ожидал. Кого-нибудь менее везучего схватка с волколаком запросто отправила бы не в лазарет, а прямиком в покойницкую, а я — вот он, здесь. Иду своими ногами, и даже голова не кружится.

Хороши кудесники у Конторы, ничего не скажешь. Погляжу, кто такие — хоть повод, надо сказать, и не из приятных.

Мы прошагали по коридору, Полоцкий толкнул дверь, и в нос тут же пахнуло карболкой и еще чем-то аптечным, знакомым. Да и обстановка оказалась под стать. Не большой госпиталь, конечно, но и не полковой лазарет, каких я навидался в Закаспии. Там кровати стояли так тесно, что между ними и боком не всегда протиснешься. А здесь — четыре койки в ряд, застеленные чистым. Шкаф со стеклянными дверцами, за ними склянки и инструменты. Стол, накрытый клеенкой. Керосиновая лампа — горит.

Значит, ждали уже — и когда его высокородие успел предупредить?

Пожалуй, больше всего это напоминало крыло Мариинской больницы, где врачевали знатных господ, разве что масштаб не тот. Оно и понятно — при Конторе большая палата без надобности, людей тут немного, а прочих…

Интересно, а как шишей лечат, если заболеют? Или сразу на новых меняют? Этого добра в столице явно и так с избытком — устанешь считать.

— Доброй ночи, Сергей Иванович.

Из-за полуоткрытой двери шагнула женщина в белоснежном фартуке поверх платья. Наброшен криво, надевала на ходу — подняли среди ночи, ясное дело. Если бы не одежда, я бы решил, что сударыня только что из гостиной в богатом доме… Впрочем, почти так оно, пожалуй, и было: держалась она ровно, без всякой суеты, будто весь лазарет принадлежал ей лично.

Волосы черные — темнее моих будут, хоть я и сам не блондин. Изящная, и роста небольшого — Полоцкому чуть выше плеча. Но спина прямая, сразу видно — не прачка, не горничная, а из господ. И не купеческого сословия — дворянского.

Лет двадцать-двадцать пять… Хотя нет — руки как у молоденькой, но взгляд выдает. Глаза голубые, яркие даже при лампе. Такие лет прибавляют вернее морщин — мои ровесницы смотрят иначе.

Тридцать. А то и побольше даже. Наружности приятной, пожалуй, только холодная какая-то, серьезная. Будто не барышня, а хирург перед операцией.

Впрочем, хирург и есть — не для красоты же ее в лазарет вызвали.

— Вы уж извините, сударыня. — Я чуть склонил голову. — Но такая у нас служба — всякое случается, и не только в положенное время.

— К княжне следует обращаться — ваше сиятельство. — Полоцкий усмехнулся. — Шаховская, Анна Владимировна. Спасительница наша.

Я покосился на него. Не понял, то ли шутит, то ли всерьез. Но нет — лицо важное, без тени усмешки. И стоит как-то иначе, чем обычно. Не руки по швам, конечно — но выражение во всем теле такое, какое обычно бывает при начальственных лицах. Тот же Игнат Карлович подобного обращения не удостаивался.

И дело явно не в титуле. Хотя и это… Выходит, из-за меня целую княжну разбудили.

Я оглядел ее заново. Платье под фартуком — не домашнее, приличное, из хорошей ткани. Манжеты белые, без единого пятнышка. Туфли — с пряжками, хорошей кожи, и стоят, небось, как весь мой гардероб с текинским клычом вместе. На шее кулон на золотой цепочке, в ушах сережки.

Княжна, а лечит. Стало быть, и образование есть, и не какое-нибудь. Курсы при Военно-медицинской академии, а может, заграничное даже — Париж или Цюрих. И талант, и опыт имеются, хоть лет ей немногим больше, чем мне. Государева Канцелярия к кому попало обращаться не будет.

Стоит. И сама в ответ на меня смотрит. Вроде и ровно — руки сложены, лицо спокойное — но на донышке голубых глаз что-то плясало. Не насмешка — скорее любопытство. Будто я не раненый сыскарь, а диковина в Кунсткамере. Или зверь какой.

Похож, пожалуй — взъерошенный, в дырявом сюртуке с бурыми пятнами. Щетина с утра отросла уже, небось. Не служивый человек, а одно сплошное недоразумение. А барышня-то хороша.

Так. Соберись, сыскарь. Не о том думаешь.

Молчание затянулось. Шаховская, видно, поняла это раньше меня — чуть улыбнулась и отступила к двери.

— Петр Алексеевич, пожалуйте сюда. — Она взялась за ручку и отворила. — А вы, Сергей Иванович, подождите снаружи.

— Так точно, ваше сиятельство. — Полоцкий приложил два пальца к виску.

Ничего себе. Это что ж за княжна такая, что ей вот так козыряют?

За дверью оказалась комната поменьше. Побеленные стены, окно задернуто шторой, в углу — столик с инструментами, накрытыми полотенцем. Запах посильнее и знакомый, в свое время еще в Туркестане нанюхался. Там, правда, к нему примешивалась пыль и жара, а здесь — чистота, какой в полковом лазарете не бывает.

— Раздевайтесь, Петр Алексеевич.

Я расстегнул сюртук, стряхнул с плеч — прямо на пол, жалеть уже нечего было, да и под ногами тут как бы не почище, чем у меня в шкафу. Потом принялся за сорочку. Правый рукав пошел, а левый застрял намертво. Ткань пристала к боку, и я собирался уже дернуть посильнее, но Шаховская молча взяла ножницы и срезала присохшее. Так ловко, что я едва успел заметить, как оказался голым по пояс.

— Присаживайтесь сюда, пожалуйте. Руку поднимите. Вот так.

Она усадила меня на стол и осторожно взяла за запястье теплыми пальцами. Прикосновение оказалось неожиданно приятным, но было в нем еще что-то. Не жар, не покалывание — другое. Рана на боку и так не особо беспокоила, а сейчас я и вовсе перестал ее чувствовать.

Вот так княжна. Тронуть не успела — а будто рукой сняло. Сила какая-то. Мягкая, ровная — течет, как вода по руслу.

— Ваше сиятельство… — Я замялся, но все же спросил. — А вы тоже особый… ну, то есть, особая гражданка? Или?..

— Самый обычный человек, Петр Алексеевич. — улыбнулась Шаховская. — Такой же, как и вы.

— Такой же, да не такой. У вас, видимо, талант особый, Анна Владимировна. — Я указал себе на живот. — Раз человека после этого за одну ночь на ноги поставили.

Рука на коже замерла. Всего на мгновение, но я заметил. Пальцы чуть дрогнули, будто хотела отдернуть и передумала. И ответить — не ответила. Отвела глаза, взялась за пинцет и принялась выковыривать из раны обрывки ткани. Как-то уж очень сосредоточенно.

— Завидная мускулатура. — Шаховская провела ладонью по моему плечу. — С гирями занимаетесь, Петр Алексеевич?

— Никак нет, ваше сиятельство. — Я пожал плечами. Ну, то есть, одним плечом, правым — чтобы не мешать орудовать пинцетом у меня в боку. — Просто служба такая. Целый день на ногах. А когда и дрова на третий этаж таскать приходится, когда еще чего.

— А как чувствуете себя? Ну, после того, как вас…

Шаховская замялась. И снова отвела взгляд — и не в сторону, а вниз, на рану. И глазами со мной старалась не встречаться, я это уже второй раз подметил. Зато рассматривала — и еще как. Теплые пальцы прошлись по следам когтей, поднялись чуть выше, к ребрам и замерли, будто наткнулись на что-то неожиданное. Свою работу не узнает, что ли?

Свою ведь?

— Вы уж простите, ваше сиятельство. — Я улыбнулся. — Я, конечно, не врач. Но понимаю, когда человек не жилец. А меня, получается, вот эти самые ручки с того света вытащили.

— Ну… Петр Алексеевич. Должны же у барышни быть свои секреты.

Шаховская улыбнулась — и вроде от души, но глаза остались серьезными. Видимо, я опять сболтнул лишнего. Так что из пузырька ее сиятельство плеснула щедро. Прямо на рану, будто нарочно.

— Ой, простите, Петр Алексеевич! — тут же спохватилась она. — Не щиплет?

— Никак нет, Анна Владимировна. Нисколько не щиплет.

А ведь должно. Я эту дрянь знал по Туркестану — сулема, хлорид ртути, мерзость первостатейная. Фельдшер, когда мне ногу обрабатывал, приговаривал: «Терпите, ваше благородие, сейчас жечь будет, как у чертей в Преисподней».

Чертей я тогда еще не знал. А вот сулему помнил. И правда — так жгло, что я зубами в ремень вгрызался. А тут вроде и налили от души, на рану по самым краям — и ничего.

Мокро. Ну, может, покалывает самую малость.

— Странно… — Шаховская посмотрела на пузырек, будто прочитала мои мысли. — Может, раствор слабый?..

Не слабый. Я чувствовал запах — тот самый, как положено. Раствор как раствор.

Просто мне — не щиплет.

— Ну как, ваше сиятельство? Жить будет?

Полоцкий появился, едва слышно скрипнув дверью. Видимо, совсем уж невмоготу стало дожидаться в коридоре, вот и решил проведать. Только выражение на лице у него почему-то было такое, будто из меня тут целую дюжину осколков вынимали…

Волнуется, что ли?

Полоцкий взглянул сначала на меня, потом на Шаховскую. А та и не думала его выгонять, хоть обычно наверняка и не терпела, когда ей мешают работать. Однако сейчас спорить не стала, и даже чуть отступила от двери, будто приглашая — входите, Сергей Иванович, милости прошу.

Видимо, наедине со мной княжне оставаться совсем не хотелось.

— Никакой опасности нет, — отозвалась она. — Удивительно крепкий организм.

— Ну вот и славно. — Полоцкий кивнул и прикрыл за собой дверь. — Зашивайте бойца — и до утра свободен.

— Да тут и зашивать нечего. — Шаховская достала бинт, размотала кусок и примерилась. — Рана чистая, воспаления я не вижу. Уверена, все и так прекрасно заживет. И без необходимости иголками в кожу тыкать не надо.

Я покосился вниз. Выглядело жутковато — края неровные, рваные, три борозды как от бороны. Но вокруг ни красноты, ни припухлости. Никакой заразы. Видимо, его сиятельство Александр Владимирович о чистоте когтей заботился.

— Ну, не надо — так не надо.

Полоцкий сказал таким тоном, что я сразу понял: разговор окончен. Не про рану, а вообще. Жив, здоров, подлатали — и будет. Нечего тут обсуждать, когда в городе творится черт знает что. Волколаки по подворотням шастают, князь в коммерческое училище залез среди ночи. Вся Спасская часть на ушах.

— Я вот чего не понимаю. — Полоцкий засунул руки в карманы и привалился к стене. — Сам Долгоруков — и не знает, кто его щенок. Скажешь тоже, Петр Алексеевич.

— Скажу. Смотрите: его сиятельству сейчас лет — ну, примерно как вам. А уж чем он там по молодости занимался — одному богу известно. Заделал какой-нибудь барышне… волчонка — и был таков.

Я покосился на Шаховскую. Она бинтовала — ловко, привычно — и на лице ее не было ни тени смущения. Улыбнулась едва заметно, хотя слышала, конечно — куда ей деваться, рядом стоит.

И раз Полоцкий при ней заговорил — значит, можно. Не чужая.

— Так. — Я почти услышал, как в голове у его высокородия закрутились крохотные шестеренки. — Лет двадцать назад, получается. Может, чуть меньше — ты ж на Сенатской не мальца видел?

— Не мальца точно. С меня ростом будет. — Я поморщился. — Крупный юноша.

— Обычно у волколаков дар раньше просыпается. У кого в тринадцать, у кого в пятнадцать лет.

— Бывает и позже, Сергей Иванович. — Шаховская вдруг подала голос, не отрываясь от бинта. — Известны случаи, когда первое обращение, причем неполное, случалось и в двадцать четыре года.

— Вот именно что случаи. Это же старшая, княжеская кровь, а не кисель. — Полоцкий нахмурился, но тут же смолк, и продолжил уже не так уверенно: — Хотя, если мать не волколак, а человек… Может такое быть, пожалуй.

— Версия. Не хуже прочих, — кивнул я. — А если разобраться, пока вообще единственная.

Полоцкий оторвался от стены и принялся мерить шагами комнату. Три в одну сторону, три в другую — развернуться негде, не кабинет. Шаховская проводила его взглядом, но промолчала.

— Князь вообще мог не знать, что у него родился сын. Или знал, но… — Полоцкий задумчиво потер подбородок. — Поговаривают, его сиятельство в твои годы изрядным ловеласом был. Да и потом…

— Сами видите, Сергей Иванович. Волколаки на Апрашке — раз. — Я загнул палец. — Мы думали, чего они там бродят? А оказалось — сами щенка ищут. Сегодня — то же самое. — Загнул второй. — Разве может быть, чтобы собственный сын от князя удрал?

— Не должно бы. Хотя я уже и такому не удивлюсь.

— Ну, я бы тоже не удивился, — усмехнулся я. — Только не сходится. Если Долгоруков знал, кого ищет — с чего ему в училище лезть? Особенно если мать Виктора еще третьего дня домой увезла. От нее бы забрал, с Черной речки — и дело с концом.

— Как у тебя гладко все выходит, Петр Алексеевич. — В голосе Полоцкого вдруг прорезалась то ли зависть, то ли досада — что сам не догадался. — Только объясни — чего князь вообще так суетился? Пришел бы завтра, сунул сторожу рубль, воспитателю десятку — и все бы разузнал. Вряд ли Ершов такому важному гостю отказал. Выложил бы как на духу… Непонятно.

Я краем глаза видел, что Шаховская слушает. Бинтовать давно закончила, стояла чуть в стороне, сложив руки — и глаза те самые, с искорками. Внимательные. Я бы даже сказал — заинтересованные. И мне вдруг захотелось — по-мальчишески, по-глупому совсем — показать, что я тут не просто оборванец с дыркой в боку, а что-то соображаю. Не хуже его высокородия, а может, и получше.

Дурацкая мысль, ясное дело — но попробуй тут не распуши хвост, когда целая княжна так смотрит.

— А вот и нет, Сергей Иванович. Тут как раз все понятно. Мы с его зубастой гвардией аккурат перед этим закусились. До драки, слава богу, не дошло, но срисовать они нас срисовали. А там уже и догадаться, куда идем, несложно.

— Проследили, значит, — вздохнул Полоцкий. — Доложили его сиятельству, он, видимо, и сам неподалеку был…

— Так точно. И подумал, что мы вот-вот его чадо за хвост поймаем. Ну и побежал выручать. — Я задумался. — Уж не знаю, как он думал искать — то ли по запаху, то ли еще как.

— Да тут знать нечего. — Полоцкий махнул рукой. — Мы свое наследство всегда учуем. Потому и знал его сиятельство. Раньше нас знал, что не дикий волколак в городе гуляет, а его родной сын.

— Знал. А теперь-то мы побольше знаем. Имя матери есть. Адрес тоже. Только спешить надо, пока…

Последние мои слова заглушил топот ног. Дверь скрипнула, и в щель показалась знакомая бесстыжая морда. Тришка влетел в комнату так, будто от его расторопности зависела судьба Российской империи. И тут же метнулся к Полоцкому и сунул ему в руку сложенную вчетверо бумажку. Потом взглянул на меня одним глазом, шумно выдохнул — и засеменил к Шаховской.

— Дай копеечку!

— А ну кыш отсюда! — Ее сиятельство нахмурилась и взяла ножницы со стола. — Или уши отрежу!

— Нельзя уши! — Тришка прижал свои лопухи обеими лапами и попятился в сторону двери. — Простите, вашсиятство!

Мы переглянулись с Шаховской — и оба невольно улыбнулись.

А вот Полоцкий не улыбался. Стоял с запиской, и лицо у него прямо на глазах вытягивалось. Не как у волколака, готового обратиться — совершенно по-человечески. По всему выходило, что его высокородию только что сообщили пренеприятнейшую новость.

Впрочем, новости подождут — а у нас тут работа.

— Ну что, Сергей Иванович. — Я поднялся со стола и наклонился за сюртуком — не оставлять же на полу. — К Головановой надо ехать. Собираемся.

— Отставить — собираемся. Не до того сейчас. — Полоцкий свернул записку и сунул в карман. — Его сиятельство Александр Владимирович в замок пожаловал.

Мы с Шаховской снова переглянулись — только на этот раз без всякого веселья.

— Сам князь? На ловца и зверь, как говорится… — пробормотал я. — И чего ему надо?

— Тебя ему надо, Петр Алексеевич. Встречи требует.