Доски наплавного моста загудели под копытами, и коляска неторопливо покатилась через Неву. В щелях между понтонами мелькала темная рябь, и ветер тянул оттуда сыростью и железом. Мост — не берег: здесь всегда чувствуешь, что под тобой вода, а не земля.

Крыши и трубы Петербургской стороны уже вырастали впереди. Я видел их столько раз, что не сосчитать, но теперь снова смотрел как в первый. Пытался отыскать взглядом хоть что-то необычное — и, конечно же, не находил. Знакомая панорама, и не скажешь, что за фасадами старых домов скрывается вотчина… особых граждан.

— Это что — вся Петербургская сторона за волками, получается? — спросил я, когда коляска съехала с моста и колеса застучали по мостовой.

— Ну, вся не вся, но этот остров уж точно. — Полоцкий сидел напротив, откинувшись на спинку, и щурился на закат. — Самый большой.

Я посмотрел налево. Шпиль Петропавловки горел золотом — будто иглу воткнули в розовое с серым небо. Солнце опускалось за крыши, но его лучи еще тянулись над мостовой, превращая булыжник из серого в рыжий.

— Сергей Иванович — а крепость тоже?..

— Ну ты глупости-то не говори. — Полоцкий поморщился и покачал головой. — Крепость — казенная, как ей и положено. А уже там… — Он показал вперед, где проспект уходил длинной прямой линией в сторону Черной речки. — Там по-разному.

— А много вообще в Петербурге волколаков?

— Восемьсот тридцать четыре головы. По официальным данным. — Полоцкий поднял перчатки с сиденья, но надевать пока не стал. Сунул за пазуху, под шинель — видимо, чтобы не забыть, когда приедем. — А на деле… сам понимаешь — граждане разные бывают, в том числе и особые. Не у всех документы.

— Восемьсот тридцать четыре. — Я помолчал, прикидывая. Мой дом на Казначейской — сорок жильцов, или около того. А тут двадцать с лишним таких домов — и все с клыками. — Это с вами или без, Сергей Иванович?

Спросил — и тут же пожалел. Полоцкий посмотрел так, будто я ляпнул несусветную глупость. Однако все же ответил — хоть уже и другим голосом, суше.

— Это без меня. Я, Петр Алексеевич, в списках особых граждан не числюсь. И не числился никогда. Еще вопросы будут?

Вопросов было море. И не наше Балтийское, а покрупнее. Но задавать я их, ясное дело, не стал.

Коляска катила по Каменноостровскому, мимо доходных домов с чугунными балконами и подсвеченными витринами внизу, мимо аптеки на углу и бакалейной лавки — и ничего вокруг даже не намекало, что бог знает сколько из здешних жильцов по ночам бегает на четырех лапах.

— И все на Петербургском острове?

— К счастью, не все. — усмехнулся Полоцкий. И тут же задумался — видимо, высчитывал. — Но половина, пожалуй, будет. Еще один род на Охте обосновался уже лет сто как. Часть в городе, остальные в лесу — там охота получше.

— Значит, еще одна… стая. Всего две?

— Есть еще третья, в Рождественской части. Но их там всего ничего, и тихие. Мещане — они и есть мещане, хоть люди, хоть особые граждане. — Полоцкий развалился на сиденье, раскинув руки. — Ну, а самый большой род — эти как раз здесь. Давно уже, как бы не с самого основания города.

С самого основания.

Я снова огляделся. Каменноостровский — это, конечно, не Невский и не Фонтанка, но и не окраина. Центральная улица как-никак: широкие тротуары, фасады в три-четыре этажа, вывески модных лавок. Хребет Петербургской стороны. Не какая-нибудь Охта с ее пороховыми заводами и лесами по краям — парадный Петербург, с дворниками и городовыми. И все это, получается — волчья земля. Давно, прочно, и так, что с этим уже никто и не спорит. Даже Полоцкий, хоть ему такое, казалось бы, в первую очередь по должности положено.

Значит, крепко тут зубастые сидят. И захочешь выкурить — не выкуришь.

Мне, пожалуй, даже обидно стало. И не как сыскарю и государеву человеку, а как тому, кто родился и прожил в столице четверть века. Теперь узнать бы, за кем мой околоток с Казначейской улицей.

Хотя… Может, лучше и не знать.

— Скажите, Сергей Иванович. А как так вышло, что волки тут хозяйничают? Как… допустили?

Я хотел сказать «вы допустили», потом «мы допустили», потом одернул себя — и вышло, как вышло.

— А чего тут не допускать? — Полоцкий пожал плечами. — Все по закону. У их сиятельств князей Долгоруковых на одном только Каменноостровском проспекте четыре доходных дома. А если считать с теми, что волколаки рангом пониже держат — так они, считай, третью острова владеют.

— У князей? — удивился я. — Хотя, с такой-то фамилией… Сразу понятно, что не лавочники.

— Ну, а ты чего думал? Я же тебе еще вчера говорил, Петр Алексеевич. — Полоцкий чуть сдвинул брови и покачал головой. — Волки — это не шпана.

— Совсем не шпана, получается. Господа, еще с титулом.

— Столбовое дворянство. У Долгоруковых целая династия — все по военной линии. В кавалерии волколакам делать нечего, нас лошади вблизи всегда чуют, даже в человеческом виде. — Полоцкий едва заметно улыбнулся — уголками губ, глаза так и остались серьезными. — А для пехоты — в самый раз. Дед нынешнего князя в Отечественную войну аж до Парижа дошел.

Я почему-то тут же представил человека в офицерском мундире начала столетия, несущегося через пороховый дым на четвереньках. Ну, точнее, уже не совсем человека — но кто там будет разбирать?

Волколаки прошли Смоленск, Бородино, Березину — бок о бок с обычными людьми, под пулями и залпами орудий. Дрались в рукопашной, зубами и когтями против французских штыков и сабель. И значит, были среди них не только душегубы, но и достойные сыны Отечества. Вроде того же Полоцкого, только его высокородие по чиновничьей линии службу выбрал, а не военную.

Но это сейчас. А раньше…

— Сергей Иванович, а вы сами?.. — начал уже было я. Но тут же сообразил, что о таких вещах спрашивать пока не время — и выкрутился, придумал на ходу совсем другое: — А этот самый волчий староста — он тоже княжеского рода?

— Вот еще. Будто их сиятельствам больше делать нечего.

Полоцкий усмехнулся — мои слова явно его изрядно позабавили — но усмешка тут же исчезла с лица. Ноздри раздулись, глаза сощурились, и на мгновение я увидел напротив не статского советника, а зверя, который взял след.

Его высокородие почуял — еще до того, как хронометр ожил и задергался в кармане сюртука так, будто собирался выпрыгнуть и ускакать по мостовой обратно в цейхгауз. Каурая сбилась с шага, и только Тойво все так же сидел на козлах неподвижной статуей в старом армяке.

— Волколаки? — тихо спросил я, оглядываясь по сторонам.

— Они, голубчики — Полоцкий развернулся и кивнул вперед. — Стоят.

На углу Каменноостровского и Большой Монетной — как раз там, куда нам поворачивать — расположилась небольшая группа. Стояли по двое, по трое, кто на тротуаре, кто у стены. Поддевки, картузы, сапоги — на вид обычные мастеровые, каких в Петербурге тысячи. Разве что эти не курили, не переговаривались и не лузгали семечки. Просто молча смотрели в нашу сторону. Все как один — не мигая.

Одного я приметил сразу — рослый, с кучерявыми русыми волосами из-под картуза. Поддевка нараспашку, руки в карманах. Лица я не узнал, но заметил, что на скуле у парня красовался здоровенный кровоподтек. Синева уже начала сходить, и будь передо мной обычный человек — пожалуй, решил бы, что приложили недели две назад.

Но на особых гражданах все зарастает быстрее, так что я бы смело поставил месячный оклад, что утром кучерявый был на Большой Московской, где городового зарезали. Там и получил — не от меня, конечно, от Полоцкого. А скорее даже от Тойво — судя по размеру «бланша» и наполовину заплывшему глазу. Будто не кулаком, а оглоблей прошлись.

Наши взгляды встретились — и парень тут же отступил за чужие спины, а потом и вовсе исчез. Так проворно, что я даже не успел заметить, куда он подевался — то ли за угол, то ли вообще сквозь тротуар провалился.

Поймать бы — да куда там. На его месте тут же нарисовались сразу двое, и еще несколько шагали по той стороне улицы нам навстречу. Волколаки появлялись из-за углов, выходили на свет из подворотен. Без спешки, без суеты — так стая стягивается к чужаку на своей земле. Я насчитал восьмерых и дальше бросил — слишком уже нехорошая выходила цифра.

И половина двигалась за коляской по тротуару. Не обгоняли, не окликали — просто шли, держась в паре десятков шагов. Как конвой. Или как почетный караул, если хотите, только вот радости от такой встречи почему-то не было никакой.

Я проверил кинжал под шинелью — на месте. Потом достал «кольт» — осторожно, не поднимая рук выше борта коляски, чтобы снаружи не увидели — и с щелчком вытряхнул из рамки барабан. Американский тридцать восьмой калибр, шесть патронов, пули серебряные, из цейхгауза. И еще горсть по карманам. Не бог весть какой арсенал, конечно, но с ним как-то поспокойнее.

— Не суетись, Петр Алексеевич. — Полоцкий даже не повернул головы. — И раньше времени палить не вздумай.

Легко сказать — а волков по сторонам тем временем собралось уже как бы не целая дюжина. И даже пришло в голову — а чего это Полоцкий, зная, в какое осиное гнездо нам предстоит сунуться, не прихватил еще кого-нибудь? Хотя бы одного-двух младших чинов из Конторы.

Мысль оказалась до противного въедливая, но я тут же одернул себя. Правильно делает его высокородие. Мы тут государева власть, и нечего всякой шпане страх показывать. Пусть сколько влезет скалятся — тронуть все равно не посмеют. Ну, а уж если совсем у них головы нет…

Двоих свалю точно. А там разберемся.

Коляска свернула на Большую Монетную и остановилась у доходного дома — четыре этажа, штукатурка в подтеках, но парадная с улицы, и лепнина над окнами бельэтажа еще держится. Не Фонтанка, конечно, попроще, однако и не моя берлога на Казначейской. Сразу видно — не приказчики тут живут, не студенты и не солдатские вдовы.

Правда, и не князья точно — их сиятельствам совсем другие хоромы положены.

Полоцкий сошел первым — степенно и без всякой суеты, будто к старому знакомому приехал, а не к волкам в пасть. Я спрыгнул следом и застегнул сюртук поверх кобуры. Тойво слез с козел последним, молча встал за нами, и несколько фигур на тротуаре чуть замедлили шаг. Осторожничали — и правильно дело.

Рука у нашего кучера тяжелая.

По сторонам от двери в парадную стояли двое — ну прямо караульные на посту. То ли изнутри вышли, то ли с улицы — не разглядел. Один высокий, с окладистой светлой бородой, второй — пониже и потемнее, жилистый. Совсем разные на первый взгляд, но если присмотреться — похожие, будто от одного отца родились.

У обоих ноздри мелко подрагивали, и даже в движениях глаз было что-то общее — видимо, такое я уже различать научился.

— По какому вопросу, судари? — спросил высокий, загораживая вход.

Полоцкого он узнал наверняка — здесь его всем знать положено. И не то чтобы не пускал, а нарочно показывал: наша вотчина, и правила тоже наши, хоть бы из какой Конторы вы приехали, господа хорошие.

А вот второй смотрел не на его высокородие — на меня. Ноздри задергались чаще, глаза сузились. Будто почуял что-то необычное и теперь вынюхивал, разбираясь — и разобраться никак не мог. И оттого осторожничал, но бояться, пожалуй, не боялся.

Что ж. Волколаки — это тебе не шиши, и не черти с Апрашки. Видимо, на особых граждан калибром покрупнее мое сомнительное обаяние уже не действует.

— По государственному. Уйди с дороги, любезный, — сказал Полоцкий тем голосом, каким обычно велят подать шинель.

Волколак насупился, но когда его высокородие шагнул вперед, все-таки отступил. Мы прошли в парадную, и Тойво шагнул следом, без приказа. Я кивнул ему через плечо — правильно.

И уже у ступенек оглянулся напоследок. Те двое, что стояли у входа, шли за нами, а с улицы к открытой двери подтягивались еще — трое, четверо, и все молча, без суеты, как будто так и надо.

Лестница для парадной оказалась узкая, не иначе экономили, когда строили. Чугунные перила, затоптанная ковровая дорожка, запах пыли и кухни из-за какой-то двери. На площадке между первым и вторым этажом расположились еще двое волколаков. Эти выглядели постарше и как-то поспокойнее: привалились к стене, скрестив руки, и смотрели, хоть и с прищуром, все же без особой злобы. Когда Полоцкий прошагал мимо, даже не шевельнулись.

А вот когда я поравнялся — один вдруг отлип от стены и протянул руку. И уж точно не поздороваться.

— Только тронь. — Я сдвинул полу сюртука, и рукоять кинжала блеснула серебром в полумраке. — Без пальцев останешься.

Волколак посмотрел на кинжал. Потом на меня — и руку все-таки убрал, отступив обратно к стене. А второй даже не шелохнулся. Видимо, рассудил, что служба службой, а пальцев лишних у него не имеется.

Внизу в очередной раз хлопнула дверь, и раздались шаги. Те, с улицы, заходили следом. Набивались в подъезд, как селедки в бочку, и на лестнице наверняка уже становилось тесно. Я не оглядывался, но слышал, как парадная за спиной наполнялась негромким шарканьем и сопением. От кого-то отчетливо пахло псиной, однако падать на четвереньки и мчаться рвать нас на части никто пока не спешил. То ли опасались, то ли просто — не велели связываться.

Мы поднялись на второй, этаж, и Полоцкий шагнул к темно-зеленой двери с латунной ручкой. И постучал — вроде бы и без особой силы, но так, что петли дернулись, и по лестнице эхом покатился грохот.

Тихо.

Полоцкий подождал, постучал снова. За дверью все так же царила тишина, но шаги и сопение на лестнице стали громче — особым гражданам явно стало скучно толпиться внизу.

— Сказано было — Павел Яковлевич не принимают! — послышалось за спиной.

Полоцкий медленно обернулся. Я тоже глянул — и увидел, как в пролетах, от самого низа до нашей площадки, стоят, сидят на ступеньках, привалились к стенам. Десятка полтора уже волколаков, а то и больше. Кто в поддевке, кто в пиджаке, один — вообще в жилете на голое тело, как будто выскочил из дому впопыхах, на ходу прихватив, что подвернулось под руку. Глаза поблескивали в полумраке, и какие-то из них на человеческие походили, разве что если совсем не приглядываться.

Полоцкий посмотрел на меня. Потом на Тойво — и едва заметно кивнул.

Понял, не дурак. Дурак бы не понял.

— Тойво. Там, кажется, с замком беда какая-то приключилась, — сказал я. — Хозяин и рад бы открыть, да не получается. Поможем?

Великана не пришлось просить дважды. Он шагнул вперед, и на площадке тут же стало тесно. Я заметил улыбку — широкую, почти детскую. Все понял, хоть на вид и дуб дубом. Тойво засучил рукава и двинулся к двери, явно прикидывая — плечом ее выбить или просто снять с петель.

Ну, или вместе с петлями.

И внизу загрохотало. Разом, по всей лестнице — сапоги, ботинки. Я выхватил «кольт» и развернулся. Ствол уставился в пролет, где ближайшие волколаки — двое с площадки, старшие — уже не прятали клыки. А за ними — еще и еще, и у всех глаза горели тусклыми желтыми фонариками.

— Назад, сучьи дети! — рявкнул я, взводя курок. — Или все тут ляжете!

Голос ударил в стены и покатился вниз по лестнице. И вся эта орава дернулась, будто я не револьвер навел, а «максим» на колесах выкатил. Передние шарахнулись назад, задние подались к стенам. Кто-то внизу грохнулся со ступеньки, ругаясь сквозь зубы. Когти, клыки, желтые глаза в полумраке — и пахло от них теперь так, что хоть нос затыкай.

Но не лезли. Замерли, скалились — однако подниматься обратно не спешили. И неизвестно, чем бы все закончилось, если бы за моей спиной не скрипнула дверь. Та самая, которую Тойво уже примеривался выдрать из стены.

— Что за шум? Что тут у вас такое творится, милейшие? — поинтересовался кто-то. Голос у него был недовольный, чуть сонный и как будто нисколько даже не встревоженный. — Честному человеку поработать не дадут, право слово!