Его высокородие молчал. Смотрел на меня не мигая, и удивления в глазах не было — но что-то тяжелое там ворочалось. Будто Полоцкий прикидывал: соврать, отругать как следует зарвавшегося сыскаря — или все-таки…

Судя по тому, как он поморщился — выбрал третье. Хоть и без особой радости.

— Давно сообразил?

— Ну… мысли еще вчера имелись. — Я осторожно покосился туда, куда ушел Игнат Карлович, и понизил голос: — А сейчас уж точно. Вы патроны перчаткой взяли, Сергей Иванович. — Я помедлил, но все же спросил: — Как это? Больно, жжется, или?..

— И что с того? Холодно тут. — Полоцкий пожал плечами, но видно было, что отнекивается для порядка. То ли проверить меня хотел, то ли просто по привычке. — А у меня кости немолодые уже, мерзну. Вот и надел.

— Никак нет. Вот только что натянули, перед тем как в карман лезть. У меня ж на такое глаз наметан — сразу вижу… Особенно если знаю уже, куда смотреть. — Я улыбнулся. — И про старые кости можете не говорить. От вас волколаки еле удрали. У них силища ого-го какая, я одного-то еле уложил. А вы двоих тростью отходили — и даже не запыхались.

— Ну, это не особо какой подвиг… — Полоцкий снова поморщился — видимо, вспоминая сегодняшнее побоище — и протяжно вздохнул. — Ну вот откуда ты на мою голову взялся такой умный?

— С Гороховой, Сергей Иванович. Из полицейского сыска. Сами, можно сказать, забрали.

— Ты тут мне не это… — Полоцкий погрозил пальцем. — И не болтай лишнего. Кому надо — тот знает, а остальным знать не положено. Понял?

— Так точно. — Я помедлил. — Так вы…

— Тоже особый гражданин. Волколак. Оборотень, или верфольф — как уж тебе будет угодно, Петр Алексеевич.

Сказал, будто чин свой сообщил. Или домашний адрес. Сухой факт — и точка, как в рапорте.

— Да мне-то… Какое мне, в общем, дело? — отозвался я.

Отозвался — и сам себе не поверил. Было мне дело, и еще какое. Из тех, что ни забыть, ни на потом отложить. И хоть не хотелось спрашивать, но иначе я не мог, никак.

— Только… Мы же это… — Я попытался подобрать слово поаккуратнее, но на ум ничего не пришло — так что сказал, как есть. — Мы же вашего ловим. Так получается?

— Нет. Никакой он не наш, — отрезал Полоцкий. — Точнее, это я — не их. Ты столько лет на свете не живешь, Петр, сколько я на государевой службе.

Он почему-то обошелся без отчества, и хоть голос звучал как прежде ровно, я сразу понял — за живое задело.

— И буду служить, пока здоровье имеется. И никак иначе.

В глазах у Полоцкого я не увидел ни сожаления, ни тоски. Что-то другое — такое обычно бывает у тех, кто не просто всякого повидал, но и прожил долгую жизнь. И вот тогда-то я впервые и подумал, что ему, пожалуй, может быть и не сорок с гаком, а как бы не вдвое больше.

— Долг, Сергей Иванович? — спросил я, на всякий случай чуть втянув голову в плечи.

Полоцкий не ответил. Но уже и ни к чему было. Тут и гимназист запросто сложит, а сыскарю и складывать нечего. Мой новый начальник и покровитель оказался особым гражданином. Обладал необыкновенной силой. И мог, по всей видимости, превращаться в могучую желтоглазую тварь с самыми настоящими ножами вместо пальцев.

Но одного умения, доступного любому человеку, у него все-таки не было. Полоцкий не мог нарушить обещание, данное кому-то бог знает сколько лет назад. И оно держало старого волколака крепко, крепче любой цепи. А не будь ее…

— Что, думаешь — иначе тоже бы людей по ночам грыз? — усмехнулся Полоцкий.

Будто мысли мои прочитал, хотя тут и читать нечего. И не было в его голосе ни обиды, ни злости — привык уже, видимо, что к особому гражданину и отношение… особое. Полоцкий не ждал ни от кого доверия, и уж тем более не требовал.

И службу свою нес не из страха, не так, как по принуждению служат. И даже не за оклад, который статскому советнику по разряду положен — а по совести. Это я сразу почуял, еще вчера — оттого, что и сам той же породы был. Врать как угодно можно умеючи, а такое не изобразишь и не подделаешь. Оно если есть — значит, с самого рождения человеку досталось.

Особому гражданину, видимо, тоже.

— Нет, Сергей Иванович, — тихо ответил я. — Не думаю.

И вроде закончился разговор, и как надо закончился, но все равно в цейхгаузе вдруг повисла такая тишина, что я даже обрадовался, когда за стеллажами снова раздались шаги. Звякнуло железо, загрохотало дерево, и Игнат Карлович вынырнул из темноты с ящиком из струганых досок. Ящик был немаленький, но коротышка нес его одной рукой безо всякого усилия, а другой придерживая что-то сверху, чтобы не свалилось.

— Вот, судари. Я тут всякого сложил — сейчас разберемся, что к чему. И начнем, пожалуй, с главного… — Игнат Карлович водрузил ящик на прилавок, откинул крышку — и голос его вдруг переменился. Акцент, который до того едва проступал, полез наружу, а последнее слово и вовсе выскочило на чужом языке: — Masterwerk!

Впрочем, слова уже особого значения не имели — вместо них теперь говорила оружейная сталь.

— Знаю, Петер, — от невесть откуда взявшегося волнения Игнат Карлович исковеркал мое имя на свой манер, — вы привыкли к старине «Смит-Вессону». Но все же обратите внимание вот на этого красавца.

Короткие пальцы бережно развернули тряпицу — и на промасленном сукне появился револьвер.

Первое, что я отметил — размер. Не двухзарядный пистолетик из дамской сумочки, конечно, но все же заметно компактнее казенного «смита». Ствол чуть покороче, рамка уже, барабан — будто в нем четыре патрона, а не положенные шесть. Воронение свежее, без единой царапины, рукоять гладко отполированного ореха — и правда красавец, ничего не скажешь.

— Кольт, чистокровный американец, — пояснил Игнат Карлович. — Новая модель, прошлого года. В столице таких и двух дюжин не наберется.

Я протянул руку, и «кольт» лег в ладонь как влитой. Легче «смита» заметно, но все-таки не игрушка. И баланс правильный — стволом не клюет.

— Знаю, выглядит не слишком внушительно. Но обратите внимание на конструкцию, друг мой. Такого еще не делали.

Игнат Карлович мягко отобрал у меня револьвер, щелкнул — и барабан откинулся вбок, как дверца шкафа. Такого я и правда раньше не видел ни разу. У «смита» рамка переламывалась надвое, а старые «адамсы» и «энфилды» приходилось заряжать через окошко — всегда с морокой. А тут каморы открывались разом — и было их все-таки шесть, просто размером поменьше.

— Хитро. — Я покачал головой. — И рамка, получается, целая.

— Вот! Вот, вы понимаете! — Глаза напротив разгорелись так, что в полумраке цейхгауза стало заметно светлее. — Ломать надвое оружие — то, что создано воплощать собой силу и надежность — кощунство! Впрочем, если вы предпочтете «Веблей»… — Игнат Карлович нырнул рукой обратно в ящик и выставил на прилавок другой револьвер — тяжелый, угловатый и заметно крупнее «американца». — Он, конечно же, тоже имеется.

Эту модель я, конечно, уже встречал. Солидная машина — из такого и медведя завалишь, и еще кого покрупнее, если придется.

— Пожалуй. Сорок пятый калибр — весьма убедительный аргумент. — Я посмотрел на серебряные патроны, которые все еще сжимал в левом кулаке — заметно помельче «веблеевских». — Хватит ли этим мощности?

Игнат Карлович заулыбался, расцветая. Похоже, ему давно не попадался собеседник, который задавал правильные вопросы, а не просто расписывался в ведомости и уходил. На Полоцкого в этом плане никакой надежды не было точно — он стоял чуть в стороне, облокотившись на стойку. И на лице его высокородия читалось терпеливое равнодушие человека, которого вместо партии преферанс против воли затащили на скрипичный концерт.

Оно и понятно — ему, пожалуй, такие штуки вообще без надобности. Зачем тебе револьвер, когда сама природа наградила арсеналом, который всегда с собой и не нуждается ни в патронах, ни в смазке.

Вроде пяти ножей на каждой руке.

— Мощность, дорогой Петер, определяется не только калибром. И больше не всегда значит лучше. — Игнат Карлович поднял толстый палец, и голос его обрел профессорские нотки. — Даже обычный патрон из этого чудо-механизма пробьет три дюймовые доски. А уж мои пули… — Он усмехнулся, и усы его приподнялись. — Скажем так, верфольфу они не оставят ни единой возможности…

Игнат Карлович на мгновение осекся и покосился на Полоцкого. Тот и бровью не повел. Может, привык. А может, просто не считал нужным замечать — примерно так же, как не замечал шишей в коридорах.

— Не сомневайтесь, Петр, это надежное оружие.

Я снова взял «кольт», поднял и прицелился в дальнюю стенку. Легкий, хваткий, и таскать такой будет куда проще, чем «смита», который из-под шинели торчит так, что за версту видно. У Полоцкого если все же и был при себе револьвер, то наверняка именно такой.

— Беру, — решил я. — Попробую, что за игрушка. Впрочем, надеюсь, не придется.

— И я тоже надеюсь, Петр. Но если все же случится… казус, — Игнат Карлович подбирал слово, и по лицу было видно, что и это ему не слишком нравилось. — Тогда вам может пригодиться что-то, чтобы защитить себя вблизи.

— Это наш юный друг и так прекрасно умеет. — Полоцкий усмехнулся. — Но — показывайте. Лишним не будет.

Игнат Карлович достал из-под прилавка обтянутые потемневшей кожей ножны. С тонкой серебряной насечкой на устье и наконечнике — я такую видел у казаков на Кавказе, еще до Туркестана. Богатая работа, старая.

— Кинжал грузинской ковки. Ему лет триста, не меньше. Рука мастера — сами поглядите.

Я осторожно вытянул клинок из ножен. Прямой, обоюдоострый, ладони в полторы длиной — и тяжелый. Лезвие — бритвенной остроты. Без единой зазубрины, ясное дело — такого безобразия Игнат Карлович у себя в хозяйстве бы не потерпел — но по едва заметным следам на металле было видно: точили его не раз и не десять.

Рабочее оружие, не парадное, хотя серебра в клинке хватало. Только было оно не снаружи, а словно проступало прямо из стали изящными тонкими прожилками. И как именно его туда загнали, я понять не мог.

Тот, кто выковал кинжал несколько веков назад, знал свое ремесло. И будто нарочно сделал оружие на тот случай, если придется драться не с человеком, а с тем, для кого легкий и не самый прочный металл куда страшнее стали.

— Конечно, для… скажем так, официального визита клинок великоват, — задумчиво проговорил Игнат Карлович. — Однако…

— Берем. — На этот раз вместо меня ответил Полоцкий. — И часы. В нашем деле без них — никуда.

— Разумеется, Сергей Иванович. Я уже подготовил заранее, как вы и просили.

Заранее — я отметил про себя. Видимо, визит в цейхгауз не был внезапной идеей — Полоцкий планировал его загодя. Может, еще со вчерашнего дня.

Игнат Карлович выставил на прилавок плоскую коробочку, обтянутую темным бархатом. Внутри лежал хронометр: серебряный корпус, цепочка, откидная крышка с гравировкой. Солидный, добротный инструмент, однако без лишней роскоши — чиновничий, не купеческий шик.

На крышке красовалась гравировка в виде герба. На первый взгляд самого обычного, казенного: двуглавый орел со щитом, а на щите святой Георгий. Но что-то в изображении зацепило глаз, и я поднес хронометр ближе к керосинке.

Георгий держал копье наперевес — не замахивался и не бил. А змей у ног коня не корчился кверху брюхом, как на привычном образе. Спокойно расположился рядом, целый и невредимый, и смотрел туда же, куда и всадник. Святой воитель и чудовище будто шли бок о бок, каждый по своим делам.

Не союзники, но и не враги — попутчики.

— Ну что, насмотрелся? — Полоцкий тронул меня за плечо. — Пойдем уже — не будем мешать любезному хозяину.

— Что вы! Я всегда рад гостям — особенно тем, кто знает толк в оружии, — отозвался Игнат Карлович. И, когда мы уже вышли за дверь, крикнул вслед: — Непременно заходите еще, Петр. Особенно если понадобится что-то этакое!

— Похоже, ты ему пришелся по нраву. — Полоцкий ступил на лестницу и покосился на меня через плечо. — Уж не знаю, почему.

— А обычно?..

— Обычно у старика снега зимой не допросишься.

Старик. Полоцкий — который, как я теперь знал точно, был волколаком и наверняка жил на свете побольше, чем казалось на первый взгляд — назвал Игната Карловича стариком.

Это сколько ж тому лет, получается?

— Сергей Иванович, — осторожно начал я, — а он ведь… тоже?

— Ну, это вроде как сразу видно. — Полоцкий хмыкнул, будто я спросил, мокрая ли вода. — Из двергов он. Шведы — их в Петербурге и двух сотен не наберется. Хоть еще и до петровских времен жили.

— Что, и Игнат Карлович жил?

— Вот уж не знаю. Он, может, и нет, а вот отец его — запросто. — Полоцкий вышел на площадку. — Вольные мастера обычно сами по себе держатся, но эти давно в Конторе.

Я не стал уточнять, что значит — давно. Чтобы голова не закружилась.

— Дверги… — Я покрутил слово на языке. Откуда-то из пыльных закоулков памяти всплыл курс скандинавских древностей с историко-филологического. Два семестра не доучился, а кое-что все же осталось. — Ремесленники, кузнецы… Подземный народ. Это Игнат Карлович что — гном, получается?

— Тихо ты! — Полоцкий обернулся. — Услышит — мало не покажется. Сразу в лоб даст. И хорошо, если кулаком — хотя у него и кулак потяжелее молотка будет.

Я вспомнил ручищи Игната Карловича — короткопалые, широченные, с толстенными мозолями на ладонях. Такими впору металл из горна без щипцов доставать. И гнуть потом как угодно.

— Понятно. — Я достал из жилетного кармана полученные в цейхгаузе часы и повертел в пальцах. Тяжелые и будто чуть теплые — нагрелись от тела. — А это что за штуковина такая? Хороший хронометр — так у меня как будто и свой имеется.

— Твой только время показывает. А этот еще кое-что умеет. — Полоцкий остановился и обернулся. Голос его стал серьезнее. — К примеру — узнаешь, если кто-то из волколаков рядом.

Я щелкнул крышкой и поднес часы поближе. Стрелки, отметки — римские, не наши. Ничего особенного. Я вытянул руку и повернулся к Полоцкому — тот стоял в двух шагах, опираясь на трость.

Механизм в моей ладони ровно тикал. И все.

— Сергей Иванович, он поломался, что ли? Или почему не работает — вы же тоже вроде как…

Полоцкий не ответил. Но его глаза вдруг блеснули желтым — так, что по спине тут же продрало морозом. Мгновение назад передо мной стоял немолодой статский советник с усталым лицом, а теперь из-под того же лица смотрело что-то другое.

Часы подпрыгнули. Дернулись, будто живые, и задрожали мелкой лихорадочной дрожью — я едва не выронил.

А потом свет в глазах Полоцкого погас — и они тут же улеглись обратно на ладонь.

— Понял, ваше высокородие. Понял. Вопросов более не имею. — Я сунул хронометр обратно в карман и застегнул пуговицу. — И куда же мы теперь с этим богатством?

Такие вопросы, может, и не следовало задавать вслух — но тут уж не простое любопытство. Если мне в цейхгаузе выдали не только револьвер, но и древний кинжал с серебром, значит, его высокородие готовился к чему-то посерьезнее беготни за чертями по Апраксину двору.

— На Петербургскую сторону поедем. К волчьему старосте. — Полоцкий ухмыльнулся — и ухмылка у него вышла какая-то очень нехорошая. — Как ты вчера сказал, Петр Алексеевич — взять за шкирку и тряхнуть как следует.