— Ну все, приехали. Слезаем, Петр Алексеевич.

Инженерный замок я, конечно, видел и раньше — не узнать его было бы сложно. Кирпичного цвета громадина с башней выглянула из-за деревьев справа, когда коляска свернула с набережной. Обычное здание, обжитое и степенное, без малейшего намека на что-то… этакое. Юнкера в черных мундирах с красным кантом топтали мостовую у ворот, покуривали, козырнули проходящему офицеру — все как всегда.

И вот в этом-то месте, стало быть, обретается ведомство, которое следит за чертями, волколаками и прочей нечистью, от одного вида которой у добропорядочного обывателя случился бы удар.

Впрочем, а чего я ожидал — черепов на кольях? Тут уже давно не одно учреждение сидело, замок-то казенный. Большой, добротный, разве что репутация у него с самого начала сомнительная — ну так оно, может, и лучше даже. Меньше лишние люди ходить будут.

Если вдуматься — для конторы Полоцкого самое то место.

— Это… В смысле — прямо здесь? — Я прищурился, старательно высматривая хоть что-то необычное. — Так, получается?

— Именно, Петр Алексеевич. С одна тысяча восемьсот первого года располагаемся.

— Так тут же Николаевское училище.

— Ну и что с того? — Полоцкий пожал плечами. — Замок большой. Всем места хватит. Мы, считай, только верхний этаж во флигеле со стороны Фонтанки занимаем. И то треть помещений пустые. А остальное — господам юнкерам.

Я покосился на ближайшую группу в черном. Парни как парни, по двадцать с хвостиком — сам не так давно был таким же. Один рассказывал что-то смешное, остальные хохотали. Выбрались подышать свежим воздухом между классами — а может, и прогуливали. Обычная жизнь казенного училища.

— И чего, не спрашивают лишнего? — поинтересовался я. — У вас, небось, такое встречается, чего в столице больше нигде не увидишь. А у юнкеров глаза молодые, любопытные. Неужели не замечают?

— У тебя тоже молодые и любопытные. — Полоцкий усмехнулся. — Какой год в сыске, и не из последних у себя на Гороховой. И что — много ты заметил?

Крыть было нечем. Я и правда всю сознательную жизнь прожил в этом городе, и даже не заподозрил, что мир устроен чуточку иначе, чем… в общем, иначе. Здоровался с домовым каждый день, гонял чертей по Апрашке — еще до того, как узнал, что они черти.

Может, даже Тойво уже встречал прежде, если он подвозил меня со службы, когда работал извозчиком. И ничего такого на ум не пришло — здоровый чухонец, подумаешь, тоже мне невидаль. Голова сама придумывала объяснения, простые и удобные, и глаз не цеплялся за то, за что не привык цепляться.

Обидно, между прочим. Для сыскаря — особенно.

— Пойдем уже. Тут самое интересное внутри. — Полоцкий легонько хлопнул меня по плечу, потом повернулся к Тойво и выудил из кармана монету — гривенник. — А ты тут побудь пока что. Пообедай, если надо, но далеко не уходи. Чую, ненадолго мы сюда с Петром Алексеевичем.

Тойво взял монету, но с козел слезать не спешил. Нахмурился, перевел взгляд на меня — без всякой злобы, но будто ожидая чего-то. Одного слова статского советника ему, видимо, оказалось недостаточно.

— Иди, иди. Ешь. — Я кивнул и показал рукой в сторону Садовой. — Там как раз пирожками с ливером торгуют.

Тойво спустился — коляска приподнялась как бы не на пять вершков — и пошел, не оглядываясь. Огромный, на голову выше любого прохожего, с плечами, от которых на тротуаре становилось тесно. На углу присвистнул городовой, какая-то барышня шарахнулась с дорожки, но без особого испуга — столица большая, всякий народ встречается.

И ничего особенного люди вокруг, как всегда, не видели.

— Занятный… персонаж. — Полоцкий проводил Тойво взглядом и потер подбородок. — Чую, намучаешься ты с ним, Петр Алексеевич. — Он задумчиво помолчал, доставая трость из коляски, и добавил: — С другой стороны — зато не шиш. Вроде что-то соображает.

— Ага. И ест, небось, как целая рота шишей.

Его высокородие улыбнулся уголками рта, но ничего не ответил.

Вблизи здание выглядело еще обыденнее, чем издалека. Полоцкий толкнул дверь тростью, пропустил меня вперед, и через несколько мгновений мы оказались в полутемном коридоре, из которого пахло мелом, сапожной ваксой и едва заметно — потом. Как обычно в любом учебном заведении — я еще по гимназии помнил.

Но когда мы поднялись наверх по лестнице, запах переменился. К мелу примешалось что-то канцелярское — бумага, сургуч и старая пыль — а под ними, глубже, еще одна нота. Не то чтобы неприятная, но чуть залежавшаяся, будто где-то неподалеку открыли комод, в котором сто лет не копались.

Так, наверное, пахнет тайна. Или плесень. Или все вместе.

— Ну, пришли. — Полоцкий остановился у неприметной двери и взялся за ручку. — Только ты сверх меры не… того.

Первым, что бросилось в глаза, были шиши — десятка два, не меньше. Лохматые, глазастые, они сновали туда-сюда с папками, листами бумаги и прочей канцелярией. Сталкивались друг с другом, ругаясь на своем, и с завидным усердием путались под ногами.

Некоторые — те, что постарше и поушастее — щеголяли в мундирчиках с медными пуговицами. Форменных, вполне современного вида, но цвет я распознать не мог: не полицейский зеленый, не армейский, не флотский. Темно-синий, но не того оттенка, что у жандармов. Сразу видно, казенный, а чей — непонятно.

Тут любой поймет — отдельное ведомство. Остальные шиши обходились кто чем: один в рванине, другой, кажется, в солдатской шинели старого обрацза — а может их под протертым сукном трепыхалось сразу трое. Зрелище было… Нет, нисколько не жуткое, несмотря на обилие нечисти в коридоре впереди. Скорее нелепое — как если бы в приличное присутственное место запустили обезьян из зоологического сада и вручили им казенные бумаги.

— Тьфу ты, безрукие… — Я едва увернулся от шиша с тележкой, нагруженной чем-то громоздким и пыльным. — Потеряют же, Сергей Иванович!

— Не потеряют. Тут не только эти охламоны службу несут. Есть кому присмотреть.

И верно — среди мелкой лохматой суеты мелькали и другие фигуры. В мой рост, людские, в форме, некоторые даже при оружии. Младшие чины на ходу козыряли Полоцкому, не сбавляя шага, а на меня поглядывали без особого любопытства — мало ли кого начальство приведет.

Мы прошли через залу с высокими потолками — что-то вроде приемной, только без стульев и просителей — и в очередной раз свернули за угол. Я старался запомнить дорогу, но через полминуты бросил эту затею — коридоры были похожи друг на друга как братья-близнецы. Навстречу нам неспешно прошагал мужик явно восточной наружности — в тюбетейке, длинном расшитом халате и сафьяновых туфлях с загнутыми кверху носами. Он скользнул взглядом по Полоцкому, по мне, чуть кивнул, поворачивая к стене.

И ушел в нее. Как через открытую дверь — только никакой двери тут и в помине не было!

Я протер глаза. Стена на месте, штукатурка — целая, ни трещинки. И никакого мужика в тюбетейке.

— Сергей Иванович…

— Что? — Полоцкий даже не обернулся. — А, это?.. Привыкай, Петр Алексеевич.

Попробуй тут привыкни — особенно когда все вот так, сразу. Еще пару дней назад я был обычным сыскарем, а теперь шагаю по коридору казенного учреждения, где шиши в мундирчиках таскают бумаги, а люди ходят сквозь стены. И это у местных служивых, получается, нормальный рабочий день.

Полоцкий остановился, перехватил за шиворот пробегающего мимо шиша — тот был похож на Тришку как две капли воды, разве что поменьше и без одного уха — и отобрал у него папку. Вроде той, что с утра привез мне на Казначейскую, только потолще.

— Тут как будто еще у приставов насобирали, Петр Алексеевич. Изучай пока что.

— А вы куда? — поинтересовался я.

— Доложить. Скоро вернусь. — Полоцкий строго сдвинул брови. — А ты никуда не ходи. Тут у нас потеряться недолго.

Ушел. Быстрым шагом, постукивая тростью — и теперь, когда меня уже не было рядом, коридор будто расступался перед ним. Шиши почтительно обходили, а самые мелкие и вовсе прижимались к стенам, чтобы ненароком не угодить на глаза высокому начальству.

Я остался один. Не считая шишей, конечно. Они все так же сновали мимо как ни в чем не бывало. Один из них — мелкий и рыжий — налетел на меня с разгону, выругался на своем и уже было побежал дальше, но вдруг застыл.

Блестящие глаза-бусины стали еще круглее, и в них мелькнуло что-то, от чего шиша буквально перекосило. Будто его приморозило к месту — в самом прямом смысле. Несколько мгновений он стоял неподвижным чучелом, а потом рванул прочь, колошматя босыми пятками по полу, и через мгновение исчез за углом.

Занятно. Уже какой раз за два дня нечисть на меня реагировала, мягко говоря, нервно. Не любая, конечно, но Степаныч точно — который, как выяснилось, не только дворник, но еще и самый настоящий домовой. Черти на Апрашке, сейчас — шиш вот этот. Чем именно я их пугал, оставалось загадкой, но списать на совпадение уже не получалось.

С рожей что-то случилось?.. Да нет, нормальная у меня рожа. Некоторые барышни даже говорили — вполне себе симпатичная.

Я присел на диван в зале чуть в стороне от коридора и раскрыл папку. Наполовину она состояла из тех же копий сводок, что уже видел в коляске, только прибавилось еще с десяток листов. Рапорты, донесения от околоточных, показания дворников. Почерк разный, бумага казенная, чернила местами расплылись — обычная полицейская канцелярия. Ничего такого, за что мог бы зацепиться глаз, я не нашел, но честно просмотрел все до конца —хотя бы руки занять, если больше нечем.

Сидеть и ждать я не умел. На Гороховой это знали все до последнего писаря, и обычно старались не оставлять меня без дела. Полоцкий, видимо, не знал. Или догадывался уже, но понадеялся… Зря.

Я отложил папку и пошел бродить — не сидеть же сиднем, когда вокруг столько всего.

Коридор, еще один коридор, лестничный пролет. Тишина тут стояла такая, что собственные шаги казались чуть ли не ружейной пальбой. Видимо, я забрел куда-то в сторону от обычных шишиных маршрутов — тут они попадались все реже. И одну полуоткрытую дверь обходили особенно старательно: по дуге, прижимаясь к противоположной стене и стараясь не шуметь.

Я остановился. Разумный человек тоже прошагал бы мимо, тем более после того, как его высокородие велел никуда не ходить. Но любопытство — штука посильнее разума, и я заглянул.

За дверью скрывался кабинет. Нет, даже не так — Кабинет. Большой, с окнами на Фонтанку, наполовину закрытыми тяжелыми шторами, из-за которых внутри царил мягкий полумрак. Книжные шкафы до потолка, здоровенное чучело медведя в углу, глобус на подставке чуть ли не в самой середине, и чуть дальше за ним — бюро из темного дерева.

За бюро сидел старик — сухой, маленький, с седыми волосами, прикрытыми на макушке черной бархатной шапочкой. Он что-то писал, спустив на кончик носа круглые очки в золотой оправе и макая перо в чернильницу с размеренностью часового механизма.

Не знаю как, но старик почувствовал мой взгляд. Поднял голову, и я на мгновение увидел, как за стеклами очков блеснуло что-то зеленое — коротко и холодно, будто болотный огонек.

И дверь захлопнулась. Сама собой, без руки, без ветра — раз, и все. Так резко, что я едва не получил по носу. Который, похоже, не следовало совать, куда не просят.

Понятно, почему шиши шарахаются.

— Вот ты где. — Полоцкий вырос за спиной будто из-под земли. — Сказано же было никуда не ходить. Зачем Владимиру Федоровичу работать мешаешь?

— Кому?..

— Кому надо… Начальству, в общем. — Полоцкий осторожно взял меня за локоть и повел прочь, подальше от двери. — Ладно, Петр Алексеевич. Дела не ждут.

— А теперь куда?

— К Игнату Карловичу. В цейхгауз.

Кто такой этот господин я, разумеется, понятия не имел, а вот слово было знакомое, армейское — так обычно называли склад. Я не раз его слышал и в Туркестане, и после. Но здесь, в замке со шишами и стариком, от одного взгляда которого дверь захлопнулась сама собой, оно прозвучало…

Да нормально, обычно оно прозвучало. Любой казенной конторе довольствие положено. А раз уж по нечистой части ведомство, и со всякой публикой работать приходится — значит, и оружие должно иметься. Не с тростью же на волколака идти.

Мы спустились вниз. Лестница уходила в подвал, и с каждым пролетом воздух становился холоднее. Керосиновые лампы горели через одну, но где-то на полпути я поймал себя на мысли, что вижу ступеньки куда лучше, чем должен бы. Не как наверху, где окна, но темнота все же казалась не такой густой.

Еще одна странность в копилку. Ладно, не до того сейчас — потом разберусь.

— Игнат Карлович! Ты тут? — Полоцкий остановился у полуоткрытой тяжелой двери, за которой в полумраке виднелся то ли длинный стол, то ли что-то вроде прилавка, и постучал тростью. — Игнат Карлович!

— Да куда ж я денусь, — раздалось из темноты. — Уже и подремать не дадут…

В низком ворчливом голосе проступал акцент — то ли немецкий, то ли похожий на него. Едва заметный, но все же вполне ощутимый. За полками что-то зашевелилось, звякнуло, и на свет керосинки к прилавку — ну, или как это тут называлось? — выступил хозяин цейхгауза.

Ростом он был от силы в два аршина с гаком — мне по грудь, не выше — зато плечи имел такие, что казался почти квадратным. Борода лопатой, здоровенные ручищи с короткими толстыми пальцами, кожаный фартук поверх рубахи. От него с десятка шагов пахло ружейным маслом, порохом и еще чем-то металлическим.

С виду — самый натуральный кузнец из какого-нибудь села, но слишком уж ухоженный и аккуратный для деревенского. И глаза необычные — блестят в полумраке, как два фонарика.

— Доброго дня, Сергей Иванович. Какими судьбами в нашем подземелье? Вы тут, считай, уж года три как не…

Игнат Карлович осекся, заметив меня. Прищурился, и глаза сверкнули еще ярче — будто насквозь светили. Я почувствовал его взгляд почти физически. Внимательный, цепкий. Чуть осторожный как будто, но без всякого недовольства — скорее любопытный.

Что-то удивило странного коротышку. Не испугало, пожалуй, но удивило сильно — я это сразу заметил по тому, как приподнялись кустистые брови, и как дрогнул уголок рта в бороде.

— Занятно, — пробормотал он. — Могу я полюбопытствовать?..

— Не сегодня, Игнат Карлович. У нас мало времени, — отрезал Полоцкий. Тем же самым уже знакомым мне тоном, каким обычно произносил свое фирменное «знать не положено». — Мы собираемся наведаться на Петербургскую сторону — так что молодого человека непременно следует вооружить.

— О… Волколаки. — Коротышка понимающе закивал. — Вопросов больше не имею. Значит, серебряные пули, не железо… Полагаю, вы уже имели дело с револьверами?

Последнее было обращено уже ко мне, и тон переменился: вальяжность куда-то делась, уступив место деловитому интересу.

— Куда ж без них, Игнат Карлович. Обычный «смит», британские «веблей» с «адамсом». Американцы тоже попадались. — Я чуть помедлил и усмехнулся. — Ну и велодоги, конечно же.

Усы на лице напротив тут же приподнялись вверх. Владыка цейхгауза мелкокалиберные игрушки, годные разве что отстреливаться от бродячих собак с велосипеда, за оружие тоже явно не признавал.

— Если есть — лучше «смита», — закончил я. — Система знакомая, надежная.

— И безнадежно устаревшая, друг мой.

Игнат Карлович покачал головой, но глаза его при этом еще разгорелись, и вся фигура как-то переменилась: спина выпрямилась, подбородок задрался, а голос обрел новые нотки — может, и не восторженные, но одухотворенные. Будто готовился не револьвер выдать служивому человеку, а стихи читать.

— Мы же вооружим вас по последнему слову техники. Сейчас принесу!

Развернулся на пятках и исчез за стеллажами. Быстро и почти бесшумно — для столь коренастого господина двигался Игнат Карлович удивительно ловко.

И тут же стало тихо. Только где-то капала вода и потрескивал фитиль керосинки. Стеллажи уходили в темноту, и на полках лежало не только оружие — я успел разглядеть пучки трав, склянки и что-то завернутое в промасленную мешковину. Подземелье Инженерного замка оказалось даже побольше, чем я ожидал — и цейхгауз тут явно был не единственным помещением.

— Серебро… — Я повернулся к Полоцкому. — Церковный металл против нечисти? Это… вроде святой воды, только пуля?

Что-то такое я уже слышал. Бабушка всегда говорила: серебряный крестик от нечистого, серебряная монетка в колодец — от дурного глаза. Но одно дело старушечьи присказки, и совсем другое — патроны в казенном арсенале.

— Можно и так сказать. — Полоцкий кивнул. — Хотя в некоторых случаях лучше подойдет сырое железо. Или соль. Но мы собираемся наведаться к волколакам. Так что…

Он полез в карман шинели, поискал — и высыпал мне на ладонь несколько тускло блеснувших цилиндриков. С виду — обычные патроны, револьверные, разве что калибр незнакомый, поменьше «смитовского» в четыре с лишним линии. Только головки пуль были аккуратно разрезаны кем-то крест-накрест, и в разрезах металл поблескивал куда ярче свинца

И правда — самое настоящее серебро.

И ведь не из цейхгауза Полоцкий их достал, не из ящика — из кармана. Таскает с собой, вместе с папиросами и носовым платком, хоть револьвера я у него так и не заметил. Хотя и положено его вроде как иметь человеку, который с зубастой нечистью работает как бы не каждый день.

— Убить, может, и не убьет, — пояснил Полоцкий, — но приложит крепко.

Я сжал патроны в кулаке. Холодные. И неожиданно тяжелые, хоть серебру вроде как положено весить поменьше свинца. То ли пороху в них было больше обычного, то ли конструкция какая-то особая — мало ли чего там Игнат Карлович наколдовал.

Впрочем, даже местное загадочное вооружение меня сейчас интересовало разве что во вторую очередь.

— Приложит крепко… По себе знаете, Сергей Иванович? — Я поднял голову и посмотрел Полоцкому прямо в глаза. — Вы ведь тоже… не совсем человек?