Коротко тренькнул колокольчик над дверью, и Диана подняла глаза на вошедшего. Незнакомый долговязый посетитель постоял на пороге, оглядываясь. Потом цепочка мокрых следов потянулась в дальний угол. В дождливый осенний день кафе пустовало, и мест было в избытке. На спинке одного стула повис плащ, на сиденье соседнего с мокрым чавканьем упал пухлый портфель. Молодой человек принялся в нем рыться, а клюющая носом помощница встрепенулась и с интересом следила за ним из-за стойки.

Диана пожала плечами и вернулась к гроссбуху. Прошло уже три месяца, и она в очередной раз подводила итоги. Открытие прошло без фанфар — с двери просто сняли записку «Ремонт» — и любопытная публика стала потихоньку наполнять кафе. Свежий фасад, новенькие столы, приличные стулья и приятный глазу интерьер работали сами. В первую очередь пришла падкая на новые впечатления молодежь, причем не только старая гвардия, но и новенькие. Начали появляться и более серьезные посетители — сначала заходили посмотреть, перехватывали какую-нибудь выпечку и мчались дальше. Потом начали возвращаться. К концу первого месяца количество посетителей выросло чуть ли не вдвое, причем это были гости, которых теперь недосчитывались и в «Кувшине», и в двух обжорках дальше по улице.

Девушка повела планомерное наступление, стала обновлять и расширять меню. Отказываться от «ядерных» студентов она пока не рисковала, и пришлось балансировать между привычными дешевыми пышками и более дорогими десертами. Но если с первыми проблем не было — Глафира набила руку и поставила их на поток — то вторые пришлось заказывать у кондитера.

Поток посетителей продолжал расти, и в какой-то момент Диана поняла, что уже не может держать в уме поставки муки, сахара, дров, кофе, десертов и прочего. Ей просто не хватает того самого времени, которое она проводит за стойкой. Так в кафе появилась помощница, а в гроссбухе торопливые записи сменились аккуратно заполненными таблицами. И теперь Диана смотрела на эти таблицы и видела за ними какое-то подозрительное шевеление.

Читая собственные развернутые комментарии, она складывала картинку. Вот мельник сначала несколько раз отменял поставки, а потом поднял цены на двадцать процентов. Вот кондитер предложил интересные условия, но резко передумал. И так, по мелочи, пакостили практически все. По отдельности это выглядело как совпадение, но всё вместе — уже как тенденция. Единственный, к кому до последнего не было претензий — дровяник. Но ведь и тот вчера с озадаченным видом намекнул, что на дровяном рынке появился крупный новый игрок, который, дескать, действует с неслыханным размахом и скупает лес на дрова прямо на делянках. Ладно, это можно было оставить на совести мужика, излучающего туманный утренний перегар.

Вечером Диана отпустила помощницу пораньше и сама встала за стойку. Рутинная работа ее успокаивала. Пройтись с тряпкой по столам, расставить по местам сувениры, протереть посуду и стойку — все эти привычные действия отлично разгружали голову.

Оценщика она вычислила еще до того, как он допил кофе. Вытащенный из портфеля блокнот и лихорадочные записи можно было списать на жесткий приступ вдохновения. Взгляды, которые молодой человек метал на потолочные балки, в общем, тоже. Но глаза у него были слишком цепкими и внимательными для поэта-надомника. В ожидании заказа он прошелся вдоль стен, потрогал ставни, заглянул в подсобку — «где тут у вас…» — хотя нужная дверь находилась с другой стороны и была подписана. Уходя, он еще раз внимательно прошелся взглядом по залу, и решительно вышел в сумерки.

— Понимаешь, мне ведь опять остается только догадываться, — рассказывала она так удачно зашедшему Алексею. — Я просто не могла спросить его напрямую. Это не мое здание. Если клан заказал оценку — клан имеет на это полное право, у них, в конце концов, актив вырос в цене. Больше того, внутри своей логики они поступили весьма тактично — сделали все незаметно, чтобы меня не волновать. А ведь если бы этот парень пришел днем, когда народу больше, я бы его и не заметила.

Она не упомянула, что в версию с продажей идеально ложатся все те проблемы с поставщиками, которые она отметила за эти месяцы. Кому-то очень хочется, чтобы кафе снова вернулось к прежней полуголодной модели, а лучше и закрылось вообще. Хотя, за этим могли стоять и конкуренты, у которых она забрала клиентов.

— Но ведь это и твой актив тоже? Насколько я понял, ты вложила в ремонт больше половины?

— Вот именно, — невесело откликнулась девушка. — Вложила. Свой труд, свои деньги. Твои столы. И если раньше это был просто старый склад с сомнительной забегаловкой, то теперь это проходное место с доказанной эффективностью. Заходи и работай. Я думаю, что теперь это здание можно сбыть по меньшей мере за триста дублонов, и на этом фоне мои вложения — просто пшик. Я два года строила это кафе, собирала посетителей — чтобы что? Чем лучше я работаю, тем у меня меньше прав на него.

Леха слушал и молчал. Он уже понял, что не нужны ни утешения, ни бытовые советы, но не знал, что еще сказать. Все это было правдой. А еще он мучился совестью, потому что вывеску, мебель, интерьер — то, что отчуждало Диану от результатов ее труда, — сделал он. За ее же деньги, но своими руками.

— И что ты будешь делать? — спросил он наконец.

— Работать, — девушка пожала плечами и наконец повесила тряпку. — Копить. Больше я все равно ничего не умею. Если решат продавать — то узнаю об этом, надо думать, последней, но мне не привыкать.

Леха шел сквозь темный ноябрьский вечер к мастерской, и крутил в голове этот разговор. Перед ним в полный рост вставала моральная дилемма. Не так давно он заявил гному, что, дескать, хочет сделать что-то настоящее и стать взрослым ответственным человеком. И вот вселенная услышала его и подкинула испытание: может ли он, со всей своей новообретенной ответственностью помочь другим? И какое-то дремучее чувство подсказывало, что если он просто спасует, то будет помнить об этом всю жизнь.

Эпопея с фанерой затянулась, потому что переселенец в душевной простоте не смог оценить масштаба проблемы. Впрочем, и к лучшему. Если бы он сразу знал, сколько решений нужно будет принять, сколько вопросов закрыть и сколько телодвижений сделать, то просто схватил бы этот список и с криком «да ну нахер» порвал на тысячу частей.

Начнем с того, что полученный шпон нужно было сушить. Предоставленный самому себе лист за ночь сворачивался винтом и утром издевательски гремел как жестяной. Леха переложил очередную стопку рейками, придавил досками с грузом — стало лучше, но сохло дольше. К счастью, настали холодные дни, и к делу подключили печь. Рунная схема выравнивала теплоотдачу и снижала потери, поэтому одной охапки дров хватало надолго, а массивная плита держала температуру примерно в пятьдесят-шестьдесят градусов. Шпон подсыхал охотнее, и работать с ним стало приятнее.

Но на больших пакетах стал показывать характер костный клей: пока Леха промазывал последние листы, первые уже вставали. Слоев было слишком много, и парню снова не хватало скорости, не помогал даже огромный шпатель. Пока он раздумывал над улучшенной мазилкой для клея, двусторонней и желательно с подогревом, в мастерскую зашел Макс.

Маг повертел в руках буковую плитку, простучал ее пальцем, хмыкнул.

— Есть у меня знакомый алхимик, он как раз варит клеи — кожевенникам, корабельщикам, художникам. Скажешь, что от меня. Ему ваша задачка должна понравиться, его хлебом не корми, дай чего-нибудь новое сварить. Но имей в виду, человек довольно специфический, на своей волне.

Это было мягко сказано — алхимик напоминал лубочного изобретателя или безумного профессора. Всклокоченные волосы, воспаленные глаза, а вместо лабораторного халата — пожеванная мантия в разноцветных пятнах. Он действительно оживился, покрутил в руках образец, зачем-то понюхал и закрыл глаза.

— Ага. Понятно. Ну, батенька, чего же вы ожидали от этого состава? Но не переживайте, это дело поправимое, тут достаточно взять простой сов… Позвольте короткую демонстрацию.

Он снял с полки пузырек, поднес к носу и подозрительно вгляделся в этикетку. Затем откупорил и капнул несколько капель на торец. После этого приставил нож и коротко ударил сверху по рукояти. Фанера с утробным чпоканьем развалилась на две части.

Леха ошарашенно смотрел на это чудо алхимической мысли и не находил, что сказать. Наконец, он собрался:

— Извините, но задача не в том, чтобы разобрать эту склейку, а наоборот…

Седобородый ученый нисколько не смутился, внимательно выслушал переселенца и сделал несколько записей в блокноте. Робкие вопросы о цене пресек в зародыше, дал указание принести побольше шпона для проб, и отправил его восвояси.

Леха уже понял, что алхимия — дело тонкое, поэтому притащил из мастерской все, что нашел, и терпеливо ждал несколько недель. Наконец, получил на руки первую банку, подробную инструкцию и доброе напутствие. Когда парень сообщил гному, в какую цену обошелся состав, тот долго чесал в затылке, ища подвох. Новый клей хорошо растекался по поверхности, давал тонкий клеевой шов, и необратимо отверждался за ночь. А обходился существенно дешевле костного.

Через месяц с сюрпризом наперевес заявился сам гном. Он пришел с холщовым свертком под мышкой, развернул его на верстаке и выложил пару зубчатых колес — большое деревянное, наборное, со вставными зубьями из твердой древесины, и малое чугунное, литое, со следами грубой обработки.

— Это чего? — удивился Леха.

— Это чтобы ремень не проскальзывал, — ответил гном, примеряясь к валу. — Ремень — он как человек: тянет, тянет, а на рывке сдается. Маленькое я заказал у знакомых, а большое сам собрал, на мельницах такие стоят. Вот, носил на подгонку. Кстати, — он выудил из кармана листок с рисунком, — вот такую вазу парням выточишь, на обмен.

С новым передаточным механизмом лущильный привод стучал — глухо, дробно. Особенно непривычно это звучало после ременного шелеста. Но зато на первом же кряже нож прошел сучок насквозь: станок вздрогнул, стукнул зубом о зуб и продолжил тянуть ленту шпона, как будто ничего не случилось. Леха уважительно посмотрел на гнома, тот пожал плечами, но было видно, что он доволен.

Но одной передачей Петрович не ограничился. Он поставил на салазки длинную прижимную планку, которая подъезжала к кряжу вместе с ножом. Гном объяснил, что ее задача — поджимать древесину перед режущей кромкой и не давать трещине убегать вперед. Первые пробы ушли на то, чтобы выставить зазор, но лента действительно стала рваться меньше и выход годного вырос.

Но даже выйдя на финишную прямую, они опять наступили на грабли. Даже одинаковые и ровные слои шпона, смазанные специальным клеем, не склеивались просто так, их нужно было хорошенько прижать друг к другу. Если маленькие образцы можно было прожать струбцинами по всей площади, то для больших этот вариант не годился — струбцины не доставали далеко от края. Пробовали использовать цулаги — выгнутые, горбатые проставки. Их прихватывали струбцинами по периметру, и они горбом давили на шпон в центре, распределяя нагрузку. Но все равно склейка получалась неравномерной, на поверхности хватало «чижей».

Гном покряхтел над задачей, а потом, когда Леха валялся с простудой, соорудил пресс. В углу мастерской появилась тяжелая рама из бруса, две ровные толстые плиты, два мощных винта с воротками. Тот же переплетный пресс, только выращенный до неподобающих размеров. Пакеты шпона теперь можно было укладывать стопкой и прижимать по всей плоскости.

Первый полноценный лист они заложили в пресс как раз сегодня днем. На робкие ликования подмастерья гном ответил сугубо прагматически — выписал на куске шпона столбиком цифры: цена полена, клея, время сушки и прессования.

— Ты не обольщайся, Алексей. Вот эта твоя фанерка встала нам дороже, чем кусок хорошего мебельного щита.

— Это пока дороже, — уверенно возразил Леха, — а в перспективе будет дешевле, еще есть, что подкрутить. А вот щит никогда дешевле не станет. Плюс ты все равно тратишь время на подготовку делянок. Сто реек — это сто реек, и все руками. А тут полено крутится, лист сохнет, пресс жмет — и все это само. Всей работы — собрать пакет шпона, и это может делать кто угодно, даже я.

— Еще проклеить, — пробурчал гном, но спорить не стал.

Заполночь Леха вернулся в непривычно пустую и тихую мастерскую. Зажег лампы, с натугой открутил винты пресса и вынул первую нормальную фанеру. В окна глядела густая темнота, а парень сидел на ящике возле пресса и держал на коленях ровный, плоский, светлый квадрат со стороной в восемьдесят сантиметров и толщиной в два. Легкими движениями Леха погладил его, прислушиваясь — пузырей воздуха под верхним листом не было.

Тогда он поднял кусок шпона, на котором гном набросал себестоимость, и добавил еще несколько цифр. По всему выходило, что еще через пару итераций лист должен выходить в копейки, блин, в гроши. Парень еще долго сидел в раздумьях.

На следующий день он спросил у Петровича, как бы между делом:

— Слушай, а у вас можно продать не саму вещь, а технологию ее создания?

Гном ответил не сразу. Сначала он закончил разметку, отложил заготовку в сторону, сложил пальцы в замок и только тогда поднял на Леху тяжелый взгляд.

— Продать технологию? — повторил он. — Ну, для начала, нужно эту технологию оформить. В ратуше есть патентное ведомство, там дадут бумагу на новшество, и ты на десять лет застолбишь за собой приоритет. В принципе, я сам тебе хотел это посоветовать, но попозже, когда рабочие процессы отработаем. И когда на пошлину накопишь.

— А сколько там пошлина?

— Двенадцать дублонов, чтобы всякие дураки на все подряд патент не оформляли.

— Двенадцать дублонов, — пробормотал Леха, — это двести сорок марок… нет, стой, марки сначала в гроши, а потом в рабочие дни. Двадцать на двести сорок, чтоб вас всех перевернуло, это четыре тысячи восемьсот грошей. Делим на пятнадцать… — он сдался и полез за карандашом. Быстро посчитал и продолжил: — Это получается триста двадцать дней, если не есть, не пить и не платить за угол.

— А зачем продавать-то? — спросил гном без нажима. — Сейчас сезон пойдет, начнутся жирные заказы, больше сделаем — больше получишь. А за год и технологию обкатаем, и на патент накопишь. Потом еще лет пять — и мастерскую обновим, а то и расширимся. А уже потом, когда ты сливки снимешь со своей фанеры, можно и патент продать.

Леха долго молчал.

— Извини, но у меня нет пяти лет, — ответил он. — У меня есть месяца три-четыре, может и меньше. А как еще достать несколько сотен дублонов, я не представляю. Поэтому буду пробовать без патента.

Видимо, это прозвучало достаточно отчаянно.

— Ладно. Допустим. Тогда слушай сюда и не перебивай, когда старшие тебе советы дают. — Петрович зачиркал карандашом прямо по верстаку. — Бумагу дают тому, кто пришел первым. Серьезных подтверждений не требуют. Главное — чтобы это убедительно звучало и не влияло на народное хозяйство. То есть запатентовать колесо тебе не дадут. А так — никто не будет разбираться, сам ты до этого дошел или у соседа подсмотрел.

— Погоди, то есть если я сразу приду в гильдию…

— То ты им все расскажешь, покажешь, они тебя вежливо выслушают, нальют чаю, а через неделю подадут заявку сами. И будут по-своему правы, Алексей, потому что дураки не должны размножаться. И если ты придешь ругаться, то в суде тебя только спросят: любезный, а вы-то где были, когда эти достойные люди получали свои бумаги?

Леха тяжело осел на табурет и некоторое время смотрел в пол. Прозорливый гном только что его буквально спас. Парень не придумал ничего лучше, как пойти в гильдейский цех. Он даже заготовил презентацию: набор тезисов, игрушечный стеллаж из фанеры, собранный на клей, и несколько образцов для испытаний. Вкупе это должно было прозвучать лаконично и уверенно: у меня есть материал из отходов, он стабильнее массива, вот образец, давайте я покажу, как он делается. И он реально собирался рассказать, как это делается.

— А я бы пошел, — устало сказал он. — Я на той неделе собирался. В смысле, конечно, с тобой сначала поговорить, обязательно, а потом уже…

— Да я догадывался, что собирался, — сказал Петрович, — только не знал, что именно. У тебя же на лице написано, что случилась мировая несправедливость. Плюс ты третий день ходишь и репетируешь вполголоса. Мне прям интересно было, отколешь ты что-нибудь эдакое или все-таки голову включишь? Молодец, взрослеешь. А не вмешивался я потому, что если спросишь сам — это твое решение, спрошу я — мое, а расхлебывать все равно тебе.

Леха завис, переваривая гномью мудрость. С утра она выглядела особо громоздкой.

Дальше выяснили, что Петрович, конечно, не в восторге от идеи продавать технологию, которую только-только начали отлаживать. Но и вставать крестом в дверях он тоже не собирается. Гном считал, что если парню не дорого его творение, то тратить время на уговоры бессмысленно.

Следующим шагом вернулись к финансовым вопросам. Было очевидно, что двенадцать дублонов есть только у одного человека в этой мастерской, и это не Леха. Переселенец начал издалека, мямлил про то, что все вернет, и про то, что если не получится, то будет отрабатывать, сколько скажут, и еще про какие-то проценты… Наконец, гному это надоело.

— Проценты, — сказал он с отвращением, — засунь себе в ж-ж-жолтую тыкву, которая у тебя вместо головы. Ты у меня еще расписку попроси. Я в эту твою бумагу не верю, от слова совсем. По мне, так ты отдашь двенадцать дублонов ратуше, а ратуша тебе отдаст лист с печатью, и на этом все закончится. Но раз тебе вожжа попала, и страсть как надо, то ты пойдешь занимать эти деньги на стороне, и занимать будешь у людей, которым придется отдавать. Вот этого я допустить не могу, потому что когда они будут тебя бить, ты потом будешь пропускать работу.

Он забрался в подвал, чем-то скрипел и гремел, потом вернулся и бросил на верстак небольшой мешочек. Тот упал с тяжелым неупругим звуком.

— Считай, не стесняйся.

— Петрович, да ты что, я же не проверять…

— Считай, говорю. Так еще прадеды наших прадедов завели, что деньги считают при том, кто их дает, — гном патетически воздел руки к потолку. — Так нужно и так правильно.

Леха пересчитал.

— Доли мы с тобой потом… — начал он.

— Не надо мне долю, — сказал гном. — Доля — это когда мы вместе идем к стряпчему, подписываем там всякие бумаги, потом судимся и больше никогда не разговариваем, только рассказываем за спиной гадости. Я такое видел неоднократно, и у меня к этим делам, Алексей, прямо физическое отвращение. Вот ты, например, любишь пауков? А змей? Ну вот, примерно такая же ситуация. А тут я тебе дал в долг, если вернешь — хорошо, а если не вернешь — буду попрекать тебя этим до конца твоих дней. То есть я в любом случае в выигрыше. Такую возможность упускать нельзя.

Патентное ведомство занимало две комнаты в дальнем конце правого крыла Ратуши. Пыль лежала на полу, подоконниках, папках и фолиантах. Видимо, народ ходил сюда настолько редко, что магистрат пожлобился даже на уборщицу.

Немолодой чиновник с чернильным пятном на манжете, которое он явно перестал замечать лет двадцать назад, выслушал Леху, ничему не удивился и полез за формой.

— Какая категория?

— В каком смысле категория?

— Патентуем что? Устройство, способ или изделие? — это прозвучало как «первое, второе или компот». — Устройство — это механизм, нужна модель или чертежи. Способ — это как что-то делают, то есть нужно описание по шагам. Изделие — это сама вещь, нужен образец и признаки.

А вот к этому повороту Леха был готов. Накануне они с гномом полдня просидели над формулировками. Сам переселенец хотел запатентовать все сразу, но Петрович обломал ему малину:

— Станок мой, — отчеканил он. — Салазки, винт, шаг я рассчитал и собрал, сюда не лезь. Ты не то что повторить — ты это объяснить толком не сможешь. Поэтому заявляй саму технологию и само изделие. Как получить ленту с кряжа и что это за штука такая — лист, переклеенный из шпона. А как и на чем именно ты эту ленту получил, их совершенно не касается. Хоть зубами грыз. Пиши: способ и изделие.

Так он и заполнил бумагу. Чиновник забрал описание, повертел в руках образец — ровный прямоугольник с полосатым торцом. Леха догадался покрыть его маслом, и светлая поверхность матово переливалась на свету. Канцелярист удовлетворенно отложил фанеру в сторону, проставил дату, расписался и оторвал корешок.

— Приоритет с сегодняшнего числа. Проверим реестр, оформление займет недели три, может четыре. Если кто-то заявился раньше, вызовем вас и откажем.

— А если не заявился?

— Тогда получите бумагу. — Чиновник взглянул на него поверх очков. — Молодой человек, на носу декабрь, и за этот год вы — четвертый. Причем двое были с вечными двигателями. Не расстраивайтесь заранее.

Диана слушала, вытирая руки полотенцем — методично, палец за пальцем. По расфокусированному взгляду было понятно, что она что-то обдумывает.

— Три недели, — сказала она наконец. — А потом будешь искать, кому продать?

— Уже ищу. То есть буду искать.

— А кому в этом городе вообще может понадобиться твоя технология?

— В первую очередь гильдии столяров. Им практически не придется ничего объяснять. У них весь рынок мебельных щитов, а я им предлагаю материал, который дешевле и удобнее. Дальше можно будет сунуться к корабелам, плотникам, да много к кому, просто объяснять придется дольше, — Леха закончил с воодушевлением, которого не испытывал.

Диана повесила полотенце и посмотрела на него.

— Леш. Ты хоть раз в жизни разговаривал с гильдией?

— Ну как бы да, — осторожно ответил он, — я как раз к столярам в цех заходил один раз, когда пробовал устроиться.

— Нет, я не про мастеров и подмастерьев, а про управленцев. Я тоже в переговорах не участвовала, но хотя бы представляю, как это устроено у нас в клане. К старшим не приходят с улицы, к старшим приводят по рекомендации. И тот, кто приводит, что-нибудь с этого имеет. Я уточню, кто сможет тебе помочь.

У Лехи была не особо хорошая память на лица, но этого человека он вспомнил. В первую очередь по отстраненной, холодноватой манере держаться и пронзительному взгляду. Серый костюм из тонкой плотной ткани, южный загар, светлые неподвижные глаза — все как в первую случайную встречу. Теперь выяснилось, что это один из тех людей, у которого есть связи в городе и который ими торгует.

Разговор занял четверть часа и был вежливым до зубовного скрежета.

— Гильдия столяров, — отстраненно повторил Александр. — Старшина или казначей?

— А какая между ними разница?

— Большая. Старшина управляет, казначей платит. — Он посмотрел на образец, который Леха положил на стол, но в руки не взял. — У вас есть бумага?

— Заявка подана. Приоритет с прошлой недели, — Леха бессознательно скопировал сдержанные интонации и емкую манеру разговора.

— Это другой разговор, — в светлых глазах ничего не изменилось, но интонация стала более деловой. — Если бы вы, молодой человек, пришли ко мне без заявки, я бы вас, разумеется, тоже свел. Получил бы комиссию, и через месяц вы остались бы с образцом, но, фигурально выражаясь, без штанов. При этом я бы вам даже ни разу не соврал.

— Спасибо за честность.

— Это не столько честность, сколько чтобы вы ясно понимали ситуацию. — Он наконец взял фанеру, повертел, посмотрел на торец. — Моя комиссия — три процента от суммы сделки. Я сообщу вам место и время, приведу и укажу нужную дверь. Хотя… В вашем случае логичнее наоборот, вы же собираетесь что-то показать вживую. Да, так будет лучше. Но договариваться и торговаться будете сами.

Дни тянулись невыносимо долго. Переселенец то воодушевлялся, то впадал в уныние, то собирался забирать заявку на патент, то начинал фонтанировать новыми идеями. Наконец, гному это надоело, и он придал Лехиной хаотичной деятельности направление.

— Если гильдейские заинтересуются технологией, они обязательно захотят посмотреть на станок. Если они захотят и его срисовать, будем торговаться отдельно. Но артефакт твой точно нужно будет убрать.

— В смысле, убрать? А как мы работать-то будем?

— Алексей, думай головой. — Гном мотнул бородой в сторону приемной площадки, где лежал мутный полупрозрачный брусок. — Он незарегистрированный. Пока мы тут вдвоем ковыряемся, до этого никому нет дела. Макс сказал, что формально объекта нарушения нет. Но нет его до тех пор, пока нет заинтересованных сторон. Когда они появятся, мы за три секунды превратимся в таких матерых рецидивистов, что любо-дорого.

Леха озадаченно молчал.

— Еще раз. Когда к нам придут люди из гильдии, и увидят мощный источник неизвестного происхождения… То уйдут они и с технологией, и со станком, и ты еще рад будешь, если так легко отделаешься.

— А что они сделают? Донесут?

— Может, и не донесут. Но разговор пойдет не столько про патент, сколько про то, откуда у двух столяров на окраине источник промышленного уровня. Придут те, кому положено и спросят: а где, Алексей, твой куратор? Неужели он ничего не знает? Понимаешь, к чему я клоню?

Леха хотел возразить, что это глупо, но понял, что это не глупо. Ничего личного, как говорится. Поэтому через час он уже закопал кирпич в погребе и закантовал сверху тяжеленную бочку с каким-то неподъемным барахлом.

Пока парень рыл яму, у него разыгралась паранойя. Он вспомнил, как Макс говорил, чем может закончиться самодеятельная магия без лицензии: огроменным штрафом, клеткой или экранирующим ошейником. Ни один из этих вариантов Леху не устраивал, поэтому он собрал все слабые артефакты и равномерно разбросал по двору. На увещевания гнома, что подающий надежды молодой столяр вполне мог бы замахнуться на ма-а-аленькую лицензию, переселенец отвечал нервным подергиванием глаза.

Станок вернули в первоначальный вид и подключили обратно педаль. Но ее мощности хватало только на то, чтобы вращать кряж медленно и печально. Лента ползла лениво и норовила сломаться, а нож при первых признаках сопротивления застревал в дереве и тормозил весь процесс. Над мастерской нависла тяжелая тень фиаско.

— Ну вот, — с горечью констатировал Леха. — Приехали, называется. Теперь даже показать нечего.

— Не приехали, а начали думать. — Петрович ободряюще похлопал его по плечу. — Как минимум, на один день мы можем поставить на педаль того здоровенного грузчика с рынка. Если, конечно, он пролезет в дверь. Но если по существу, нам нужен не столько сильный источник вращения, сколько запас вращения.

Через три дня он прикатил неприлично большой маховик. Где гном его добыл, осталось тайной, он таинственно отмалчивался и хмыкал в бороду. Почти метровый чугунный обод был посажен на вал перед понижающей парой. Петрович объяснил, что здесь ему самое место. Да, придется попыхтеть, чтобы разогнать эту тяжеленную дуру, причем лучше помогать руками. Зато при случае она провернет заготовку вместе с ножом и салазками.

Теперь станок запускался долго и тяжело, несколько минут разгонялся вхолостую, зато на сучке только глухо крякал, чуть проседал и шел дальше.

— Вот теперь показывай кому хочешь, — заключил Петрович, вытирая руки. — Придется предъявить и станок, но что уж поделать. Медленно, зато все на виду. Правда, и ничего кроме правды.

Бумагу выдали на двадцать третий день. Она оказалась меньше, чем Леха ожидал: экономная канцелярия обошлась половиной листа. Плохо прижатая печать с минимумом чернил, его имя, написанное с ошибкой — чиновник предложил не исправлять, потому что «так в реестре».

Петрович тщательно вытер руки о фартук, подчеркивая торжественность момента, взял бумагу, подержал на вытянутой руке, потом поднес ближе к носу, скептически вгляделся.

— Ну, небогато, конечно, за двенадцать-то дублонов. Но сойдет. Как говорится, человек отличается от гоблина наличием документа и еще парой анатомических особенностей. И что ты теперь будешь с этим делать, Алексей? Не передумал?

Леха посмотрел на бумагу, на станок, который казался приложением к чугунному ободу, на стеллаж с сохнущими листами. Потом глянул в окно, которое по его ощущениям смотрело в сторону университетского квартала.

— Не передумал. Продавать буду.