— А вы что поняли, сержант?

— Ничего, сэр!

— Почему же вы тогда здесь?

— Интуиция, сэр! Его интуиция!

Из к/ф «Призрак замка Морисвилль»

Поднявшись на самый верх башни Глезос в сопровождении сержанта полиции, Смолев внимательно обследовал смотровую площадку, венчавшую башню. Дусманис с удивлением наблюдал, как русский, присев на корточки, внимательно осмотрел и даже зачем-то потрогал руками каменный пол, растер пальцы, обнюхал их, покачал головой и что-то неразборчиво пробормотал себе под нос. Затем встал, выглянул за парапет и снова покачал головой. Меряя расстояние упругими шагами, перешел на другую сторону площадки, где, опасно наклонившись и крепко держась за каменные зубцы, опять перегнулся чрез стену и посмотрел вниз. Выпрямился, задумчиво отряхнул руки и какое-то время молча размышлял, глядя себе под ноги. Потом достал из кармана платок, нагнулся и с силой провел им по каменным плитам у самого парапета, аккуратно сложил и убрал в карман. Достал второй платок и тщательно вытер им пальцы. Сержант наблюдал за ним с изумлением — будет о чем сегодня рассказать вечером в таверне!

— Интересно, а куда ведет эта дверь? — поинтересовался Смолев, кивком головы указав на низенькую, обитую металлической лентой деревянную дверцу, прятавшуюся за небольшим выступом в стене, откуда тоже можно было попасть на смотровую площадку. — Вы случайно не знаете, куда она ведет, сержант?

— Эта дверца закрыта, сколько я себя помню! — покачал головой Дусманис, пренебрежительно махнув рукой. — Когда я был подростком, я подрабатывал экскурсиями по Кастро. И на Глезос тоже водил туристов за пару драхм с носа. Правда, это было добрых двадцать лет назад. Уже тогда она была закрыта.

Сержант подошел поближе и указал Смолеву на старые следы от сварки по периметру дверцы.

— Ее тогда еще специально наглухо заварили, чтобы никто туда не лез. Мальчишки так и норовят, сами понимаете. А кладка старая, были случаи, когда осыпалась. Стена рухнет или лестница, не дай Бог! А куда ведет… Якобы, она ведет из башни прямо в подземелье, что под башней. В то самое, где винные погреба! Но туда можно попасть и другим путем, из помещения музея. Там недавно выход в подвал отремонтировали, вполне безопасно. Все теперь там и ходят. А здесь — вон и замок к дверным петлям намертво прирос…

Смолев, продолжая внимательно слушать рассуждения сержанта, вплотную подошел к двери, прочно вмурованной в пожелтевшую каменную кладку, и дотронулся до ржавого замка. Замок был массивным, тяжелым и, казалось, действительно наглухо прикипел к большим ржавым петлям — ничем не оторвать, бессмысленно и пытаться. Но стоило Алексу лишь слегка пошевелить его, как подпружиненная дужка внезапно отскочила, и он раскрылся. Замок оказался смазан и висел, как говорят, «на дурня».

— Намертво прирос, говорите? — весело хмыкнул Смолев, недоверчиво покачав головой. — Вот тебе и раз! Любопытно… Давайте поглядим, что внутри!

Сержант Дусманис распахнул от удивления рот да так и забыл его закрыть. Он наблюдал, как русский легко снял замок, освободив петли, потянул «наглухо приваренную» дверь на себя — та свободно и почти без скрипа подалась вперед, словно и ее не так давно смазывали. «А ведь должна была бы визгливо заскрипеть, надрывая душу,» — подумал сержант, холодея неизвестно от чего. По спине у него побежали мурашки. — «Внутрь точно не пойду, пусть даже не просит!»

— Святой Фома! — наконец произнес он вслух, снова испытывая непреодолимое желание перекреститься. — Это что ж такое? И сварка отбита, и петли смазаны! Кто же здесь ходит? Место-то мрачное! Одни легенды чего стоят!

— Вот и я хотел бы это знать, сержант, — негромко проговорил Смолев, осторожно заглядывая в открывшийся полумрак, уходящий каменной винтовой лестницей вниз, в кромешную темноту. — Особенно в свете последних событий. Кто здесь ходит и зачем? И еще очень важно знать — когда? Нет, темно… Не пойдем. Не сейчас, — произнес он задумчиво к явному облегчению сержанта полиции.

Он прикрыл дверь и вернул замок на место. Внимательно осмотрел небольшой выступ, за которым скрывалась дверца. Постоял какое-то время в раздумьях, потом обратился к сопровождающему.

— Дусманис, вы не против, если я попрошу вас помочь мне в небольшом следственном эксперименте? Нет? Ну и отлично. Отступите, пожалуйста, несколько шагов ко входу на площадку. Да, так, еще, еще… Стоп! Достаточно! А теперь я встану вот за этот выступ. Вы меня видите? Нет? Сделайте, пожалуйста, шаг вперед. Теперь видите? Нет? Хорошо. Еще шаг. Еще! Еще один! Снова нет? Я так и думал…

Смолев вышел из-за выступа, подошел к сержанту, смотревшему на него по-прежнему с искренним изумлением, улыбнулся и покачал головой. Час объяснений еще не настал. Да и вопросов пока по-прежнему гораздо больше, чем ответов. Впрочем, на башне больше делать было нечего. Время близилось к полудню, стоило поспешить.

— Я увидел, что хотел, — сказал Алекс. — Дальше — дело за официальными службами. Все надо делать по закону. Думаю, что не буду вас более задерживать, сержант. У меня к вам будет просьба. Вы видели кучу гравия внизу? Передайте старшему инспектору, что я попросил огородить это место и выставить временный пост. Думаю, до вечера, крайний срок — до завтрашнего обеда. Это первое. Второе: эту дверь закрыть и опечатать от лица уголовной полиции острова до проведения следственных действий. Можно это все организовать в течение получаса?

— Безусловно, — подтвердил с готовностью Дусманис, все еще испытывая ощутимое облегчение от того, что ему не придется прямо сейчас спускаться в темноту. — Закроем, опечатаем! Замок в отделении найдется! Я мигом обернусь!

— Ну и отлично! Передайте Антонидису, что ближайшие полчаса я проведу в Кастро: мне необходимо переговорить с профессором Морозини. Потом отправлюсь к отцу Спиридону в Кафедральный Собор. Будем на связи!

Они быстро спустились по той же лестнице, что и поднялись, и разошлись в разные стороны. Сержант поспешил к выходу из Кастро. Он двигался так быстро, что порой почти переходил на бег. Служебное рвение двигало им или желание поскорее покинуть «мрачное место», понять было сложно: скорее всего — и то, и другое. Смолев проводил сержанта задумчивым взглядом, пока тот не скрылся за поворотом стены, и пошел размеренным шагом по узким улочкам Кастро в сторону здания, где разместилась Дирекция музея.

Еще через десять минут, сориентированный миловидной ассистенткой, показавшейся ему чем-то расстроенной, он уже стучал в дверь, на которой висела табличка: «Профессор Джузеппе Морозини».

— Ба! Синьор Смолев! Какой приятный сюрприз, прошу, прошу! — по-английски поприветствовал Алекса хозяин кабинета, всплеснув руками. — Не ждал вас, но оттого наша встреча еще более приятна! Я смотрю, вы тоже с самого утра на ногах?

Он выскочил из-за стола, в беспорядке заваленного бумагами, фотографиями и стопками книг. Часть книг даже валялась на полу, некоторые лежали в открытом виде. На книжных полках за спиной профессора тоже царил полный хаос: большое количество книг отсутствовало, создавая впечатление, будто по стенному шкафу палили из пушки. Сам же профессор был снова в костюме-тройке, белоснежной сорочке и ярком сине-красном галстуке. Его надраенные лакированные туфли сверкали. Странно было видеть столь безупречно одетого итальянца среди всего этого кавардака.

— Добрый день, синьор профессор, — перешел на итальянский Смолев, широко улыбаясь и осторожно ступая по ковру, стараясь не наступить на раскиданные вокруг книги. — Как говорят итальянцы: Chi dorme non piglia pesci — кто спит, тот не ловит рыбку! Да и время уже к полудню.

— Ого! — вскричал профессор, сердечно пожимая ему руку и добродушно смеясь. — Ваш итальянский безупречен! Да, помнится, наш общий друг Джеймс как-то говорил мне за рюмочкой китрона, что вы прекрасно владеете несколькими языками, в том числе и итальянским. Но я думал, признаться, что он вам немного льстит по дружбе. Теперь вижу, что ошибался. Много лет прожили в Италии? И какую же рыбку вы здесь ловите, друг мой? Присаживайтесь, присаживайтесь! Санта-Мария, какой у меня беспорядок! В самом деле, скоро двенадцать? За поисками время пролетело просто незаметно… Прошу простить, одну минуту!

Профессор быстро подошел к креслу, на котором лежала целая стопка папок, схватил их, освобождая место, и попросту бросил рядом на пол. Легкое облачко пыли немедленно взвилось вверх и растаяло в воздухе.

— В Риме жил совсем недолго, пару лет, — ответил Смолев, с удовольствием усаживаясь в кресло и вытягивая ноги. — Но Италия навсегда отныне в моем сердце.

— Прекрасно, прекрасно! Мне очень приятно это слышать! — профессор, осторожно лавируя между книжными грудами, вернулся за свой стол. — Чем же я могу быть вам полезен? Простите мне этот бедлам: мы готовимся к масштабной реконструкции. Осень — сезон реставрационных работ. Пора уже начинать, подрядчики торопят. И как всегда, самые нужные документы найти сложнее всего!

— Мне крайне неудобно отвлекать вас от работы, — Смолев указал рукой на заваленный стол, — но у меня на вилле вчера произошла неприятность. Собственно, с этим я и пришел.

— Что-то серьезное?

— Нет, — покачал головой Алекс. — Думаю, скорее, чья-то неуместная шутка. Пропал предмет, принадлежащий старшему инспектору полиции. Если вы не против, я хотел бы задать вам несколько вопросов. У вас найдется для меня пара минут? Надолго я вас не задержу.

— Разумеется! Я даже рад сделать небольшой перерыв. С самого утра не могу добиться от своей ассистентки Маргариты вразумительного ответа, куда она положила план реставрационных работ. Каждый год она готовит предложения по реставрации и представляет мне на утверждение. Вот и в этот раз… Утверждает, что положила мне на стол. Ничего не могу найти! Пришлось ее даже с утра вызвать на работу, хоть она и отпросилась у меня на весь день: ее родственники приехали на остров. Я говорю: нет плана, а она говорит: был! А с женщинами, как говорят у нас в Италии, есть два способа спорить. И ни один не работает! — профессор снова рассмеялся и махнул рукой. — Прошу вас, друг мой, задавайте ваши вопросы!

— Речь идет о вашем разговоре с отцом Спиридоном и одним из моих постояльцев — Гольдони.

— Ах, об этом, — живое лицо Морозини немного омрачилось. — Да, виню себя до сих пор, что вышел из себя. Стоило сдержаться. Но этот Гольдони, даром, что соотечественник, меня спровоцировал, что, впрочем, меня не извиняет. Надеюсь, это не омрачило праздник? Отец Спиридон, я уверен, простит мне мою оплошность. Кстати, я планировал встретиться с ним и извиниться.

— А что именно произошло? — Алекс откинулся назад в удобном кресле. Отличное кресло. Надо бы на виллу приобрести пару таких, мелькнуло у него в голове. Скажу Рыжей, пусть займется…

— Да глупость, глупость! Понимаете, дорогой друг, мы, люди науки, часто увлекаемся, принимаем близко к сердцу предмет своих исследований. Иногда чересчур близко. Я уже несколько десятилетий изучаю тему Латинской Империи. Все, что касается четвертого Крестового похода, взятия Константинополя и того, что за этим последовало. В том числе, в сфере моих исследований и венецианская экспансия на Кикладские острова. Простите, хотите кофе? Для китрона еще, пожалуй, рановато? Может быть, рюмочку кьянти? У меня есть отличное кьянти!

— Нет, благодарю вас! — решительно отказался Смолев. — В другой раз буду очень рад, но сейчас, увы, ограничен во времени. Так и о чем же вы говорили с ними?

— Так вышло, что мы коснулись очень болезненной темы. Мы и раньше беседовали об этом с отцом Спиридоном. Надо понять, что я итальянец, католик, разумеется! Да еще родился и вырос в Риме. Отец Спиридон — грек, и не просто грек, а православный священник. Думаю, что в этом тоже проблема. Чисто подсознательно, ортодоксальный христианин не готов услышать католика, когда речь идет о принципиальных вопросах, даже если последний — католик лишь номинально. Как я, — профессор Морозини невесело усмехнулся и снова махнул рукой. — К мессе я хожу только по очень большим праздникам, да и то, только лишь когда бываю в Риме. Но для отца Спиридона я католик. Мы никогда не сможем прийти к однозначному мнению по поводу взаимоотношений между Римом и Константинополем. Хоть это и было восемьсот лет назад, но для многих христиан это очень и очень животрепещущий вопрос.

— А в чем суть вашего спора?

— Это сложно назвать спором, — развел руками итальянец. Его изначальная жизнерадостность постепенно улетучивалась на глазах. — Скорее, мы смотрим на один и тот же исторический факт с разных позиций. Как ученый я пытаюсь смотреть объективно и говорю о том, что ромеи, как они себя называли, или византийцы, как было принято называть их потом, в каком-то смысле и сами вели себя не лучшим образом по отношению к латинянам и венецианцам. И есть несколько исторически достоверных фактов, подтвержденных источниками, о том, что византийские базилевсы допускали в отношении латинян, проживавших на территории Империи, ужасные вещи. Не верите?

— Почему же, верю, — легко согласился Смолев, кивая головой в знак согласия. — Вполне допускаю. Прошу вас, продолжайте!

— Взять хотя бы резню латинян в Константинополе в тысяча сто восемьдесят втором году. Чудовищная резня, кровавейшая! Никогда не слышали? Во времена правления Алексея II Комнина и его матери — Марии Антиохийской был уничтожен целый квартал, где жили католики. Многие убиты на месте, часть брошены в тюрьмы, в основном венецианцы, а часть — несколько тысяч — проданы османам в рабство! Да, да, вот так одни христиане продавали других в рабство магометанам… А всего погибло, по сведениям хронистов, более шестидесяти тысяч католиков. Даже сегодня это колоссальная цифра. А тогда это было… Ну с чем сравнить? Словно несколько крупнейших городов стерли бы с лица земли! Латинский квартал с тех пор полностью перестал существовать в Константинополе и более никогда ни в одной исторической хронике не упоминался. А ведь там были и дети, и женщины, и старики. Увы, это факт. Сегодня мы бы назвали это геноцидом.

— Прошло немного лет, и католики смогли нанести ответный удар?

— Вы про штурм? Не совсем так, но если вы говорите именно о последовательности обмена ударами… Кстати сказать, когда через двадцать лет Константинополь пал от рук крестоносцев и венецианцев, большая часть населения смогла беспрепятственно покинуть город. Другое дело, что сам факт захвата святынь Восточной православной церкви с ее сокровищами больно ударил по самолюбию ортодоксальных христиан и, в первую очередь, греков. Да и штурм был кровавым, это тоже правда. Что поделать: такие были времена…

— Ясно, а что отец Спиридон?

— Он, разумеется, считает факт взятия Константинополя венецианцами и крестоносцами враждебным актом против христианской веры. Наш добрый священник очень болезненно к этому относится. Вы знаете, я даже пожалел, что коснулся этого вопроса на празднике. Черт меня дернул за язык! — профессор в сердцах хлопнул ладонью по раскрытой книге, лежавшей перед ним. — Но мы почти смогли прийти с ним к консенсусу, если бы не вмешательство этого выскочки Гольдони!

— И что же он вам сказал?

— Сказал, что католики, может, и не уничтожили население Второго Рима целиком, но уж точно разграбили город подчистую, и продолжали его грабить все годы, вывозя сокровища из храмов и разворовывая казну. Ну, и напоследок позволил себе просто отвратительный намек: мол, вам ли не знать, Морозини, что я говорю правду?

— Кажется, я понимаю, о чем речь, — снова кивнул Смолев. — Он намекал на первого Патриарха Латинской Империи? Ваш однофамилец?

— Если бы! — итальянец сокрушенно покачал головой. — Прямой родственник по мужской линии. Такое пятно на репутации семьи. Мы, итальянцы, очень щепетильны в вопросах семейной чести. Тем более, когда речь идет об обвинениях такого масштаба.

— Насколько я успел узнать, его обвиняли в коррупции и в том, что при нем из казны Софийского Собора пропали большие ценности?

— Да, такие обвинения были. И они были совершенно беспочвенны. Сами понимаете, что я занимался этим вопросом. Куда было деваться! Вся семья настаивала на расследовании. Мной изучены сотни документов, множественные свидетельства современников. Я восемнадцать лет отработал в архивах и могу заявить с чистой совестью: это клевета! Политическая борьба принимает порой самые уродливые формы, вы это знаете. Томмазо Морозини был исключительно порядочным человеком. Для своего времени, разумеется.

— Понимаю, понимаю, — покивал Смолев, параллельно размышляя о чем-то о своем. — Ну что же, не смею более отнимать у вас драгоценное время. Тем более, что по дороге сюда к вам я заметил, что реставрационные работы у вас уже практически начались.

— Вы про башню? — полуутвердительно произнес итальянец, беспомощно шелестя бумагами на столе. — Да, насколько я помню, она у нас первая в очереди на ремонт. Необходимо укрепить фундамент, если я не ошибаюсь, с западной стороны… И куда подевался этот план? Материалы уже начали подвозить, а у меня нет плана работ! Бедняжке Маргарите пришлось сказать подрядчику, что мы начнем в ближайшее время. Боюсь, придется оплачивать простои! Мое афинское начальство устроит мне головомойку! А в следующем сезоне попросту урежут нам фонды, я их знаю! Сегодня мы уже все обыскали, — обвел он грустным взглядом разгромленный кабинет. — Придется поиски перенести на завтра.

— Сочувствую, профессор, — произнес Алекс. — Надеюсь, ваши документы найдутся как можно скорее. Еще один вопрос, если позволите. Джеймс Бэрроу передал мне содержание вашей с ним беседы. Вы рассказали ему о сокровищах Санудо и древней легенде Кастро. Вы считаете, что эти сокровища действительно существуют?

Помедлив секунду, профессор закинул голову и от души расхохотался. Смолев наблюдал за ним с улыбкой.

— Джеймс Бэрроу? Ох уж эти археологи! Только дай им повод все вокруг перекопать! — итальянец достал белоснежный платочек из нагрудного кармана пиджака и вытер слезы, выступившие от смеха на глазах. — Джеймс — милейший человек, но очень доверчивый. Это легенды, дорогой Алекс, если вы позволите мне вас так называть! Легенды! Мы — историки — давно научились относиться к ним с изрядной долей скепсиса. Как тема для дружеской болтовни под одну-другую рюмочку китрона — почему бы и нет? Но как серьезная научная гипотеза… Увольте!

— То есть, вы считаете…

— Только на моей памяти, друг мой, — перебил Смолева Морозини, эмоционально жестикулируя, — на остров приезжало больше двух десятков официальных кладоискательских экспедиций! Двух десятков! Каждый год по три экспедиции! С разрешениями, оборудованием, ультразвуковой техникой, этой, как ее… — он потряс раздраженно рукой. — Ну как там она у них называется! Все везде осмотрели, обыскали, под каждый камень заглянули…

— И ничего не нашли, — закончил Смолев за профессора. — Ясно. А что же они искали?

Профессор в чисто итальянском жесте вскинул руки к небу. В кабинете повисла пауза. Смолев терпеливо и выжидательно смотрел итальянцу в глаза.

— Видите ли, друг мой, есть версия, — нехотя ответил Морозини, видя, что одним лишь красноречивым жестом от настойчивого русского не отделаться, — что на острове Санудо спрятал казну самого венецианского дожа.

— Энрико Дандоло?

— Того самого, того самого.

— Но вы лично в это не верите?

— И никогда не верил, ни единого мгновенья. Думаю, если Санудо и попала в руки какая-то часть венецианских сокровищ или даже вся казна Дандоло целиком, он бы наверняка еще при жизни всю ее растратил на свои военные походы, строительство укреплений, возведение замков и роскошную жизнь. Содержание двора, гарнизона — на это нужны средства. А потом, если бы Венеция знала, что Санудо присвоил сокровища Республики, он бы немедленно понес наказание. Республика карала и за меньшие проступки, а тут — шутка ли! — казна самого дожа Дандоло! Венецианский флот не оставил бы от его укреплений на островах камня на камне!

Смолеву было видно, что тема разговора итальянцу вдруг стала не слишком-то приятна. С каждой репликой он все больше нервничал и раздражался, хоть и старался всеми силами это скрыть, больше для вида перебирая бумаги на своем столе.

Странно, очень странно. Говорили же они накануне об этом с Бэрроу несколько часов. Чего вдруг сейчас он пошел на попятную? Неужели жалеет, что рассказал тогда англичанину слишком много? Пора закругляться, подумал Алекс. Впереди еще несколько встреч. А сюда мы еще вернемся. Он широко улыбнулся и с легким сожалением поднялся из удобного кресла. Положительно, надо на виллу закупить парочку, а то и побольше…

— Ясно, большое вам спасибо! Не смею больше отвлекать вас от работы, профессор. Надеюсь, вам понравился праздник, и вы станете у нас частым гостем. Не провожайте меня, — Смолев жестом остановил подскочившего было Морозини и, поклонившись, направился к двери. У самого выхода он обернулся и неожиданно спросил: — Последний вопрос. Скажите, вы знали лично Йоргоса Дионисиади, старого смотрителя замка Базеос?

Поднявшийся из-за стола итальянец едва заметно вздрогнул. Это не укрылось от внимательного взгляда его собеседника, пристально наблюдавшего за ним.

— Да, да, — упавшим голосом подтвердил Морозини, оставив тщетные попытки что-то найти у себя на столе. — Я давно был знаком с этим старым чудаком. Много лет. Правда, последние годы мы стали реже общаться… То, что случилось — просто ужасно и не поддается никакому логическому объяснению. Временное помутнение рассудка, вот что я думаю. По крайней мере, у меня других объяснений просто нет. Абсолютно безобидный старик, кабинетный ученый… Ужасно, просто ужасно.

Выслушав его, Смолев еще раз склонил голову и закрыл за собой дверь. Проходя по приемной мимо ассистентки профессора — видимо, той самой Маргариты, — он обратил внимание, что девушка уже повеселела и с кем-то мило щебечет по телефону, быстро собирая свои вещи в сумочку и словно тоже собираясь уходить. Незамеченным, Алекс миновал ее и толкнул наружную дверь.

Яркое полуденное солнце улицы ослепило Смолева и заставило прищуриться. Он похлопал себя по карманам, но безрезультатно. Похоже, что солнечные очки остались на вилле. Он пожал плечами и, стараясь держаться стороны, где тень от стен была погуще, направился к Кафедральному собору Наксоса. Ходьбы до него было не более пяти минут.

Огромный белоснежный собор с куполами, выкрашенными в зеленый цвет, с большой четырехнефной колокольней занимал почти всю площадь в центре старого города, недалеко от порта. Смолев знал куда идти: он подошел к восточному приделу храма и постучал в плотно закрытую дверь. Спустя некоторое время дверь приоткрылась, служка впустил его внутрь и проводил к отцу Спиридону.

Разговор с ним не занял и четверти часа. Он подтвердил, практически, слово в слово, все, что сказал о беседе Морозини. Единственное, что отметил священник, так это тот факт, что выступление Гольдони показалось ему неслучайным.

— Видите ли, Алекс, сперва ваша замечательная София представила нас с Гольдони друг другу. Но разговор не очень клеился. Я даже сейчас думаю, что я был для него не самым интересным собеседником: я мало что понимаю в театральных постановках! Когда появился Джузеппе и начал рассказывать о своих последних научных изысканиях — как всегда с жаром, он очень увлеченный человек! — я заметил, что Гольдони внимательно прислушивается к нашей беседе, стоя неподалеку. Думаю, что он слышал ее от начала до конца. Я еще подумал: какой скромный и застенчивый человек, стесняется подойти и принять участие в разговоре. Хотел даже сам пригласить его, — явно было видно, что тема эта ему интересна. Смирение в людях — прекрасное качество, я ценю его очень высоко, — священник разочарованно покачал головой. — Но когда он присоединился к нам, мне показалось, что все, чего он хотел — лишь уязвить своего соотечественника, вывести его из себя. Словно между ними проскочила какая-то искра личной неприязни, если вы понимаете, о чем я. Мне даже показалось, будто бы они знакомы. Или были когда-то знакомы. Мы, священники, очень чувствительны к такому. Джузеппе действительно вспылил. Сказал на повышенных тонах что-то колкое по-итальянски, буквально всего несколько фраз. Видимо специально, чтобы не травмировать мой слух, — добродушно улыбнулся отец Спиридон. — Я не знаю итальянского и не знаю, что он сказал. И не хочу знать, раз уж на то пошло. Гольдони не ответил ничего, только ухмыльнулся. Мне показалось, что эта его ухмылка была немного странной. Почему странной? Даже не скажу. Было в ней что-то… Злорадство? Да, возможно. Но было что-то еще. Удовлетворение, как будто. После того, как это произошло, Гольдони сразу отошел — словно совершенно потерял интерес к разговору.

— А что Морозини?

— Джузеппе был расстроен. Мы еще поговорили какое-то время о пустяках, о погоде… Потом он извинился и отошел. Больше мы в тот вечер не общались, возможно, ему было неловко. И совершенно напрасно. Впрочем, кто я такой, чтобы судить других?..

Разговор со священником дал не много, но достаточно, чтобы в голове у Смолева сложилась определенная картинка. Он вышел на площадь и на минуту задумался: вниз, в сторону порта — к полицейскому участку или налево, к улочке Апиранто, к вилле «Афродита»? Дела были и там, и там. Куда в первую очередь? В этот момент входящим звонком в кармане завибрировал айфон: звонила управляющая.

— Слушаю тебя, Рыжая, что еще стряслось?

— Дядя Саша, ты когда вернешься на виллу? Мы нашли ваш тубус! С Антонидиса причитается! — раздался в трубке радостный голос его управляющей.

— Молодцы! Нашли все-таки! — Смолев присел на верхнюю ступеньку мраморной лестницы, амфитеатром спускавшейся от площади к порту.

— А то! Пиво я не пью, а вот насчет вина из долины… В какой деревне у него теперь виноградник будет? — рассмеялась Софья. — Ну тот, что с женой к нему перейдет?

— Так, ты погоди резвиться, давай рассказывай по порядку!

— Да нечего рассказывать: делали влажную уборку в номерах. Горничная Артеми мыла номер Карипидиса, протирала шваброй пол под кроватью, оттуда он — бац! — и выкатился! Тубус этот, в смысле.

— Ясно, — Смолев, казалось, нисколько не удивился. — Она его трогала? Открывала?

— Говорит, что нет. Я же их всех проинструктировала накануне. Все знали, что ничего категорически трогать нельзя. Припугнула еще: мол, найдет старший инспектор ваши отпечатки на тубусе — посадит в каталажку! Они Антонидиса хорошо знают и побаиваются, не рискнули бы! Горничная, как нашла, сразу же мне позвонила по интеркому. Я сама зашла, посмотрела, так и есть: стоит кровать, рядом с ней на полу тубус. Что нам дальше делать?

— Пока ничего, — быстро сказал Смолев. — Оставьте все как есть, комнату закрыть, ничего не трогать до прихода полиции. Следить, чтобы в комнату никто не вошел. Карипидиса, я так понимаю, на вилле нет?

— Нет, с утра раннего, как позавтракал, так и ушел. Больше пока не появлялся. Из труппы приходили несколько раз — про него спрашивали. Они его тоже потеряли. Очень удивляются. Говорят, репетиция должна быть — сам же ее назначил и сам же не явился! Прима, ее муж и Гольдони ушли в город на прогулку, а молодежь пока по номерам сидит.

— Плохо, — непонятно ответил Смолев, вставая. — Это плохо. Вот что, найди его мобильный, звони ему, проси немедленно вернуться на виллу. Постарайся дозвониться, это важно! Будет отказываться — настаивай! Молодежь из труппы соберите с Катериной для разговора на нижней террасе. Пусть обзвонит каждого. Скажите, что дело очень важное, касается их непосредственно. Проверь лично, чтобы все были. Угостите их пока кофе с булочками, пусть пьют и ждут нас. С Антонидисом я сам свяжусь, через десять минут будем с ним на вилле. Все, отбой!

Не сходя с места, Смолев быстро набрал номер мобильного телефона начальника криминальной полиции. Тот откликнулся после первого же гудка, словно ждал звонка.

— Теодорос? Это Смолев. Вы еще не сообщили в Афины об утере документов? Не решаетесь? Что вы говорите? Мучает совесть? Не стоит. Сегодня ваш день: ваш тубус нашелся. Да, да. И я тоже очень за вас рад, Теодорос… Не за что, ну что вы. Документы? Вот этого я не знаю. Это мы с вами вместе и выясним. Да, на вилле. Разумеется, встретимся там. Через десять минут на ресепшн. Может быть, через пятнадцать — мне надо кое с кем переговорить по пути. Захватите с собой, пожалуйста, фото погибших для опознания. Только у меня к вам личная просьба, старший инспектор: если я приду позже вас, ради всего святого, постарайтесь до моего прихода на вилле никого не арестовать!