— А что будет в конце спектакля?

— В конце будет хорошая заварушка.

Ты что, никогда не бывал в театре?

Из к/ф «Банды Нью-Йорка»

По старым улочкам Бурго, ведущим от порта к венецианской крепости на холме, непрерывно шли люди. Зрители в предвкушении объявленного спектакля устремились к главным воротам Кастро, над которыми, хлопая широкими полотнищами на ветру, гордо развевались флаги Фестиваля Искусств, приветствуя входящих гостей.

Попав на территорию старой крепости, зрители плотным потоком двигались в лабиринте узких переходов по направлению к центральной площади и оживленно переговаривались между собой, держа в руках программки и рекламные буклеты. Повсюду на пути их движения по старому городу, где только позволяло место, организаторы развесили плакаты и рекламные баннеры, с которых на прохожих смотрело красивое и вдохновенное лицо Кассандры Димопулу в драгоценном уборе константинопольской императрицы.

Специально привлеченные студенты-волонтеры, юноши и девушки, одетые в разноцветные футболки с эмблемой Фестиваля Искусств, бойко раздавали материалы о театральном празднике с фотографиями улыбающихся актеров.

Из динамиков, установленных на площади, над воротами Кастро и на стенах домов по пути следования, звучала торжественная музыка: древнехристианские хоровые песнопения сменялись современными религиозными гимнами и ораториями на греческом языке. В паузах между музыкальными композициями бодрый голос диктора на греческом и английском языках призывал будущих зрителей поспешить на представление, восторженно пророча «незабываемые впечатления от уникальной театральной постановки с участием национальных звезд».

Грядущий спектакль, похоже, и в самом деле обещал стать самым важным событием ежегодного Фестиваля Искусств на Наксосе.

Смолев внимательно наблюдал за движением людей, стоя на балкончике своей башни, откуда все было прекрасно видно. Сосредоточенное и по-прежнему слегка хмурое выражение его лица говорило о том, что специальный агент Интерпола напряженно обдумывает ситуацию и просчитывает варианты. До начала спектакля оставалось ровно полчаса. До Кастро ему идти двенадцать минут. Время есть. Пусть пройдет основная масса зрителей, а пока можно взять паузу и мысленно подвести итоги на этот час.

Итак, генерал Манн отправился в порт: туда он вызвал подкрепление в виде спецподразделения Интерпола с Пароса и Санторини. Вертолет с группой захвата сядет в порту, на территории, контролируемой портовой полицией. Руководители местных служб таможни и береговой охраны уже оповещены, и их подразделения подняты по тревоге. Туда же, в офис портовой полиции, вызван и старший инспектор Антонидис со своими сержантами. Генерал проведет оперативное совещание всех служб и всем поставит задачи. В ближайшие несколько часов без ведома спецслужб остров никто не покинет. С этим все ясно. Манн свою работу знает отлично, проколов не будет.

Дело, касающееся возможной контрабанды культурных ценностей — национального достояния Греческой Республики, двадцать минут назад официально перешло под юрисдикцию международной криминальной полиции в лице Центрального Национального Бюро Интерпола Греции: официальные бумаги из Афин за подписью министра внутренних дел уже поступили во все инстанции.

Алекс усмехнулся. Надо же! Умеют шевелиться, когда захотят! Он покачал головой и привычным жестом потер ноющий шрам на виске: сказывалось напряжение последних суток. Надо сегодня же все закончить. И тогда он позволит себе выспаться.

Да, греческие власти зашевелились. Конечно, это была целиком и полностью заслуга Манна. Когда это было жизненно необходимо, генерал шел на таран и своим непререкаемым авторитетом умел заставить оперативно работать даже бюрократические правительственные структуры, всегда крайне неповоротливые и тяжелые на подъем. Обычно они раскачиваются несколько дней.

Но здесь не тот случай. Трехминутный телефонный разговор с министром — и тот, услышав о чем идет речь, сначала онемел от изумления, а затем немедленно и без возражений вручил Манну полный карт-бланш. Не забыв, правда, при этом напомнить и о личной ответственности главы Центрального Национального Бюро в случае провала операции. Впрочем, генералу было не привыкать. Он, выходя, заговорщицки подмигнул Смолеву, махнул рукой и умчался в порт.

Алекс взглянул на наручные часы. Минутная стрелка подбиралась к цифре девять, часовая вплотную подошла к двенадцати. Что ж, пора и ему выдвигаться! Смолев вернулся в кабинет, набрал на дверце сейфа только ему известную комбинацию, открыл сейф и достал пистолет. Проверив оружие, отработанным движением убрал его в плечевую кобуру и надел пиджак. Почувствовав под мышкой привычную тяжесть пистолета, он вдруг поймал себя на мысли, что с нетерпением ждет момента, когда все закончится, и он уже сможет вывезти друзей в долину. Димитрос Аманатидис, взявший на себя заботу о его винограднике в отсутствие хозяина, сообщал накануне, что лоза, давшая отличные гроздья, чувствует себя хорошо, но требует ухода. Алекс вспомнил, что планировал выехать на виноградник еще утром, и вздохнул. Хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах!

Стефанию и Терезу по его просьбе в Кастро сопроводит Рыжая Соня. Они уже ушли, но, судя по всему, до места еще не добрались: от Рыжей должен поступить контрольный звонок. Стоило ему об этом подумать, как раздалась мелодичная трель.

— Дядя Саша, мы на месте! — бодро отрапортовала управляющая, с трудом превозмогая гремевшие из динамиков торжественные хоры. — Места отличные, отсюда все видно и уж точно все слышно! Тебя когда ждать? Дамы интересуются, куда это вы пропали с Виктором!

— Скоро буду, Рыжая, — ответил Смолев, быстро покидая хозяйскую половину. — Если вдруг опоздаю — ничего страшного, начинайте смотреть представление без меня. Генерал освободится с минуты на минуту. Скажи дамам, что мы с Виктором скоро подтянемся.

— Дядя Саша, — произнесла Софья вполголоса, видимо прикрыв трубку рукой, — ты уверен, что тебе моя помощь не нужна? Вы что-то затеваете, я же вижу. Нам тут навстречу попался Антонидис с сержантами — в порт так спешили, что нас не заметили. Вид у него был такой важный, будто он в одиночку собрался арестовать как минимум всю солнцевскую группировку. Может, все-таки, я пригожусь? Скажи, что мне делать, я все по уму сделаю, ты же знаешь!

— Отставить разговорчики! — скомандовал Смолев, сбегая по ступенькам к выходу на улочку Апиранто. — Во-первых, я уже иду. Во-вторых, делом уже занимаются специально обученные люди. В-третьих… Впрочем, вот что: в первом ряду должен сидеть Василий Аркадьевич Крылов. Видишь его?

— Вижу, сидит, — подтвердила управляющая. — Рядом с отцом Спиридоном. На отличное место ты Крылова усадил: там все видно, как на ладони!

— Так было нужно. Пришлось похлопотать, — хмыкнул Алекс. — У Морозини как нельзя вовремя оказался лишний билет в первом ряду: его жена не смогла приехать из Афин. Впрочем, расстроенным он не выглядел… Кстати, сам профессор уже занял свое место?

— Нет, — оглядевшись, доложила Софья. — Я его не вижу. Отец Спиридон на месте, рядом с ним Крылов, а еще левее одно место пустует. Морозини опаздывает, судя по всему. Так по Крылову, что требуется от меня?

— Присмотри за ним, Рыжая, — попросил Смолев. — Может, ничего и не потребуется, но на всякий случай. Присмотри. Подстраховаться не помешает!

— Загадками говоришь, дядя Саша! — пробурчала управляющая. — О, кстати, вот и твой профессор нарисовался! — воскликнула она после короткой паузы. — Идет к микрофону, весь разодетый, счастливый, будет говорить речь… Все, начинается! Ладно, пока! Дальше сама разберусь! По обстановке!

— Вот именно, умница, пока! — похвалил ее Смолев и повесил трубку.

Справится. Не в первый раз. Девушка толковая, боевая подготовка у нее что надо. Да и я буду рядом, подумал он. Пора было ускориться: еще немного — и театральное действо начнется.

Не успел Алекс убрать айфон в карман, как снова раздалась мелодичная трель: пришло сообщение от старшего инспектора. Оно гласило: «Смолеву, Манну. Получили выписку сотового оператора. Пересечений звонков нет. Перед самоубийством Дионисиади звонил в офис Морозини на стационарный телефон. Остальные номера проходят проверку. Антонидис.»

Алекс даже сбился с шага. Профессор?! Еще не хватало! Неужели он все-таки тоже замешан? Не хочется в это верить, но проверять придется. Решив еще раз пообщаться с итальянцем в антракте или сразу же после спектакля, Смолев вошел в ворота Кастро и быстро направился к центральной площади, где из динамиков уже вовсю лилась приветственная речь руководителя венецианского музея Джузеппе Морозини.

Итальянец поблагодарил всех собравшихся зрителей, рассказал о традиции проведения ежегодного Фестиваля Искусств на Наксосе, описал Кастро как площадку, всегда готовую принять участие в ежегодном Фестивале, и пожелал всем присутствующим насладиться прекрасным спектаклем.

— Никогда еще, — растроганно подвел итог профессор, — никогда еще я не был так горд и счастлив, друзья мои! Мои коллеги и помощники проделали огромную работу, чтобы сегодняшний праздник состоялся, и я пользуюсь случаем, чтобы от лица Оргкомитета поблагодарить их всех! Отдельные слова благодарности мне хотелось бы произнести в адрес благотворительного фонда Перуцци, предоставившего прекрасные декорации и костюмы, которые вы сегодня увидите. А теперь я смущенно умолкаю, ибо время говорить музам!

Сцена представляла собой огромный купол-шатер, установленный на деревянных подмостках, положенных прямо на мощеную камнем мостовую. Передние стены шатра отсутствовали и зрители могли видеть все, что происходило в шатре: и на переднем плане, и в глубине его.

Вновь загремела и смолкла торжественная музыка. Над площадью повисла тишина. Из полумрака шатра в полной тишине медленно шла женская фигура, закутанная в греческое покрывало. В глубине сцены декорации пришли в движение, развернувшись к зрителям. В них легко угадывались контуры знаменитых соборов Константинополя: Святой Софии и храма Святых Апостолов. Создавалось впечатление, что женщина идет по улицам древней христианской столицы. Подойдя к рампе, она медленно сняла покрывало с головы, простерла руки и подставила лицо ярким солнечным лучам, устремив свой взгляд в небо. Вся площадь взорвалась аплодисментами. Кассандра Димопулу в роли равноапостольной императрицы Нового Рима была бесподобна. Выждав долгую паузу, в полной тишине она заговорила, произнося свой текст звучным и хорошо поставленным голосом. Спектакль начался.

Из материалов, подготовленных организаторами, Смолев знал, что спектакль пройдет в два действия с одним коротким антрактом. Первое действие посвящено путешествию Святой Елены в Иерусалим, поискам и обретению Креста в пещере Голгофы, чуду воскрешения молодой женщины, торжественному празднованию Воздвижения Креста в Иерусалиме и отправке части Креста в Константинополь. Во втором действии — согласно программке — зрителей ожидали путешествие императрицы на родину, во время которого она заложила и построила множество храмов и монастырей, триумфальное прибытие в Константинополь, встреча с сыном Константином, поклонение христиан обретенной реликвии, смерть Елены и погребение ее в порфирном саркофаге в столице Империи. На все про все — три часа и перерыв в десять минут.

Вот ведь, раздраженно думал Смолев, стоя за колонной и ища взглядом среди сидевших в первом ряду итальянского профессора. Вот так соберешься в кои-то веки посмотреть приличный спектакль на интересующую тебя тему, и на тебе: стой и смотри не на сцену, а на подозреваемого! А куда деваться? Не исключено, что через Морозини удастся выйти на ту самую загадочную особу, что обвела вокруг пальца Карипидиса. Да и не только его, третий день всем нам головы морочит, мерзавка. Пора заканчивать эти игры! Спокойствие, капитан, сам себе скомандовал он. Спокойствие и терпение. Нужны доказательства, и мы их добудем. Профессор был на месте, — уже хорошо.

Морозини действительно сидел рядом с Крыловым и внимательно следил за ходом спектакля. Через ряд от него Смолев заметил знакомые ярко-оранжевый шейный платок и импозантный клетчатый пиджак Пантелиса Зографоса. Того самого, чьи акварели занимали несколько стен первого этажа в замке Базеос. Художник с неподдельным интересом наблюдал за действием, взглядом знатока оценивая качество декораций, и что-то говорил соседу, сидевшему справа. Время от времени, когда приходило время аплодисментов, он клал на колени какой-то предмет и благожелательно хлопал в ладоши. Смолев присмотрелся: все тот же трубочный футляр. Зографос не курил, но всегда носил с собой большой футляр для трубки, которую доставал и держал в руке во время ужинов, так ни разу и не раскурив. Вот и сейчас художник не выпускал его из рук. Странная привычка, пожал плечами Смолев, но таковы люди творческие: у каждого свои причуды.

Алекс рассмотрел и сидевших в десятом ряду амфитеатра Стефанию, Терезу и Рыжую Соню. Он заметил, как последняя время от времени отвлекалась от действия и бросала внимательный взгляд на сидевшего перед сценой Крылова. Молодец, Рыжая, продолжай в том же духе, подумал Алекс. Он взглянул на циферблат наручных часов: Манн, наверное, уже закончил совещание. Генерал, который всегда был очень краток и информативен, мог уложиться и в десять минут. Раз Антонидис прислал информацию по смс в два адреса, — значит самого инспектора сообщение от экспертов застигло в пути из порта в Кастро. Скорее всего, он будет здесь в течение четверти часа. Кстати сказать, Манн согласился на просьбу Алекса дать возможность старшему инспектору самому произвести арест подозреваемых. В конце концов, два убийства на острове — это юрисдикция криминальной полиции. Да и Антонидис заслужил небольшой триумф после трех суток выматывающего расследования. Но сперва доказательства. В том, что они будут, Смолев не сомневался ни минуты.

Бросив очередной взгляд на сидящих в первом ряду, Смолев вдруг обнаружил, что место Морозини опустело. Но до антракта оставалось еще не меньше часа! Алекс быстро оглядел площадь: профессор как сквозь землю провалился. Куда он мог деться? Присмотревшись, Смолев понял: во время очередных аплодисментов Морозини встал со своего места и, обогнув шатер, не привлекая внимания публики, быстро покинул площадь, свернув на ближайшую боковую улочку. Алекс успел заметить, как в переулке мелькнул и быстро пропал из виду ярко-синий костюм профессора. «Чтоб тебя!» — выругался Смолев, быстро пробираясь между рядами зрителей к выходу с другой стороны амфитеатра. Придется огибать площадь, потеряю время, подумал он. Судя по направлению, Морозини идет к себе в офис. Срочно догонять!

Смолев вбежал в офис директора венецианского музея через пять минут после того, как итальянец вошел в свой кабинет и стал обыскивать свой стол, заваленный многочисленными папками и бумагами. Дверь в кабинет распахнулась, и, предварительно осмотревшись, порог медленно переступил Смолев, держа правую руку за пазухой.

— Бог мой! — воскликнул изумленно Морозини, обернувшись на звук шагов и вздрогнув от неожиданности. — Алекс! Вы меня напугали! Что случилось? Почему вы здесь?

Смолев убедился, что профессор один, и опустил руку.

— Джузеппе, — игнорируя его вопрос, встречно поинтересовался Алекс на родном языке профессора, проходя в кабинет и спокойно усаживаясь в кресло, — почему вы ушли со спектакля? До антракта еще далеко. Вы не хотите посмотреть представление?

— А! Организационные хлопоты!.. — махнул рукой итальянец и продолжил копаться в бумагах на столе. — Я его посмотрю еще много раз в видеозаписи. По моей просьбе все будет отснято и пойдет в архив Фестиваля. А ушел я… — здесь профессор издал радостный крик, потрясая коричневой папкой: — Вот она, слава богу! Нашел! Ушел я, потому что забыл папку с наградными листами! Еще вчера я должен был их все подписать, но у меня совершенно вылетело это из головы!..

Морозини уселся в кресло, раскрыл папку и начал быстро подписывать какие-то бумаги, перекладывая их слева направо.

— Видите ли, в антракте я должен передать эту папку на подпись другим членам Оргкомитета, поэтому мне пришлось покинуть спектакль, — бормотал он, подписывая глянцевые листы с золотым тиснением и вензелями. — А у вас было ко мне какое-то срочное дело? — спросил он, на мгновенье оторвавшись от своего занятия.

— Я хотел задать вам вопрос, Джузеппе, — пояснил Смолев, пристально следя за итальянцем. — В день своего самоубийства, буквально за несколько минут до того, как покончить с собой, Дионисиади сделал два телефонных звонка.

Морозини застыл. Рука, занесенная над очередным наградным листом, задрожала и повисла в воздухе. Он молча смотрел на Смолева, ожидая продолжения. В его взгляде явно проступили страх и беспокойство. Такой взгляд бывает у загнанных животных, вдруг мелькнуло в голове у Смолева. Ожидание неминуемой гибели.

— Так вот, — продолжил Алекс, глядя итальянцу в глаза. — Все два звонка погибший сделал в ваш офис. Как вы можете это объяснить? И почему вы мне не сказали, что беседовали с ним в то утро? Джузеппе, вы ходите по краю. Лучший выход для вас — немедленно мне сейчас все рассказать!

Итальянец побледнел. Подумав, он встал из-за стола и подошел к дверям в кабинет. Выглянул в коридор, убедился, что там никого нет, потом повернулся к Смолеву.

— Я все расскажу вам, Алекс. Только вам. Теперь это скрывать бессмысленно, видимо, этой истории суждено выйти наружу. Все совсем не так, как вам, возможно, кажется.

Он еще раз выглянул в коридор и плотно закрыл двери в кабинет.

Помня об обещании, данном Смолеву, Софья не спускала глаз с профессора Крылова. Первое отделение подходило к концу. На сцене собралась почти вся труппа. Кассандра Димопулу в образе Елены и Ксенофон Ламбракис в роли епископа Макария, окруженные артистами труппы, изображавшими рабочих, помогавших в поиске Креста, под музыку торжественно звучащих хоров подносили каждый из трех обнаруженных в пещере Голгофы крестов к неподвижно лежащей женщине на носилках. Первые два креста ничем не помогли умершей, но третий, едва коснувшись ее тела, воскресил ее. Музыка стала еще громче и торжественней. Крест унесли, а взамен на сцену вынесли увесистый ларец с петлями в виде полукруглых крюков. Его несли два актера, держась за продетые в петли деревянные рукояти. Они торжественно поставили его на постамент перед императрицей и епископом. Открыв ларец, Кассандра и Ксенофон достали из него вспыхнувшую на солнце золотую шкатулку с драгоценными камнями, выложенными в виде креста и показали зрителям. Зрители ответили громкими аплодисментами. Затем императрица и епископ снова уложили шкатулку в ларец, и двое «носильщиков» вновь подхватили его и унесли за кулисы.

В этот момент, переведя взгляд на первый ряд, Софья вдруг заметила, что профессор Крылов вскочил на ноги и беспомощно озирается по сторонам. Потом он начал хлопать себя по карманам. Так обычно ведут себя люди, когда оставляют где-то свой мобильный телефон. На него зашикали сидящие сзади, и ему пришлось сесть на место. Но через мгновение, словно на что-то решившись, он снова вскочил и, не дожидаясь антракта, быстрым шагом устремился с площади. Сидевший через ряд от Крылова мужчина в клетчатом пиджаке и ярко-оранжевом шейном платке вдруг тоже поднялся и последовал за ним. «Да что это с ними всеми такое? — недоуменно подумала Софья, быстро вставая. — Куда они собрались? Почему такая спешка?»

Вскоре по громкоговорителям объявили антракт, и другие зрители тоже начали подниматься со своих мест, оживленно обсуждая происходившее на сцене. Предупредив Терезу и Стефанию, что она скоро вернется, Софья устремилась вслед за оранжевым платком, мелькавшим впереди в толпе. Вскоре платок повернул за угол, Софья старалась не отставать.

Судя по направлению, Крылов спешил на виллу «Афродита», Пантелис Зографос следовал за ним.

Еще через два поворота они вышли на улицу, ведущую к главным воротам Кастро. Улица была совершенно пуста. Из динамиков доносилась музыка, скрадывавшая звук шагов. Впереди неожиданно показались старший инспектор Антонидис и двое полицейских сержантов, спешивших на площадь. Крылов рванулся к ним навстречу, маша рукой и что-то взволнованно крича. Музыка перекрывала его крик. Софья взволнованно укорила шаг.

В этот момент греческий художник повел себя совершенно неожиданным образом: увидев полицейских, вдруг вжался в неглубокую нишу одного из домов, выхватил из футляра для трубки — Софья не поверила своим глазам — небольшой пистолет и, прицелившись, дважды выстрелил в спину историку. Тот, не добежав тридцати метров до полицейских, вздрогнул от неожиданного удара и плашмя упал на мостовую, беспомощно раскинув в сторону руки. На лице его застыло изумление.

Выхватив оружие, старший инспектор и сержанты, пригнувшись, бросились вперед и укрылись за крыльцом дома, у которого упал Крылов. Антонидис что-то скомандовал, Софья не расслышала, и один из сержантов наклонился над раненым, подхватил его на руки и перенес за крыльцо, убрав с линии огня. Затем достал телефон и что-то прокричал в трубку. Софья укрылась в переулке, беспомощно наблюдая за происходящим из-за угла.

Пантелис Зографос снова выстрелил. Потом еще раз. Снова и снова. Звуки выстрелов мелкокалиберного пистолета тонули в торжественных гимнах, льющихся из динамиков. Пуля просвистела в нескольких сантиметрах от лица Антонидиса и выбила каменную крошку из стены дома. Мраморные осколки больно полоснули инспектора по щеке. Стоявший рядом сержант Дусманис вдруг вскрикнул, выронил револьвер и схватился за плечо: на правом рукаве парадной формы быстро расползалось багрово-красное пятно.

То, что произошло в следующий момент, Софья запомнила на всю жизнь и много раз потом пересказывала и Смолеву с Манном, и Петросу, и Катерине: Антонидис подхватил выпавшее у сержанта оружие и неожиданно вышел из-за укрытия, сжимая в каждой руке по револьверу.

Софья не могла себе и представить, что когда-нибудь увидит, как скромный старший инспектор Антонидис в своем нелепом мешковатом костюме, вечно такой неловкий и стеснительный, заслонив собой раненого сержанта, бесстрашно пойдет на убийцу в одиночку, поочередно стреляя из револьверов с обеих рук и что-то яростно крича.

Не доходя пяти метров до ниши, где прятался художник, Антонидис остановился, тяжело дыша, и молча опустил дымящиеся револьверы. Безжизненное тело лежало перед ним на мостовой, разряженный пистолет валялся рядом. Оранжевый платок был весь залит кровью. Пуля тридцать восьмого калибра угодила художнику в голову, и еще две пробили грудь. Он был мертв.

Софья рванула вперед что есть мочи. Подбежав к застывшему над трупом старшему инспектору, она произнесла, стараясь не смотреть на распростертое на мостовой тело в клетчатом пиджаке:

— Теодорос, у вас кровь… У вас кровь на щеке!

Старший инспектор медленно кивнул и тыльной стороной ладони вытер щеку.

— Каменная крошка, — произнес он совершенно охрипшим голосом. — Пустяки, каменная крошка…

— Вот, возьмите мой платок, — предложила она и побежала дальше, к крыльцу, где лежал Крылов.

Над ранеными хлопотал бледный как смерть сержант Димос. Он уже перевязал Крылова, у которого был в двух местах прострелен правый бок. Одна пуля прошла навылет, но другая застряла в правой лопатке и причиняла профессору нестерпимые страдания. Он глухо стонал сквозь стиснутые зубы, бледное лицо его покрывал холодный пот. Увидев и узнав склонившуюся над ним Софью, он потянулся к ней и произнес по-русски, превозмогая боль:

— Софья, скажите Алексу, что он был прав! Срочно! Как можно скорее! Он был прав! Это ковчег, я почти уверен, что это тот самый…

Тут он застонал и потерял сознание. Софья взглянула на Димоса. Руки того дрожали от волнения, но он грамотно накладывал повязку на пробитое плечо сидевшего на ступеньках крыльца и скрипевшего зубами от боли Дусманиса.

— Я вызвал медиков, они уже едут, будут с минуты на минуту, — ответил по-английски молодой сержант на немой вопрос Софьи. — Вы, пожалуйста, останьтесь здесь, а мне надо идти дальше. Меня ждет старший инспектор.

— Иди, — скривившись, кивнул Дусманис. — Мы здесь справимся. Слышь, Димос, — вдруг произнес он восторженно на родном языке, — а наш-то!.. Настоящий мужик! Кто бы мог подумать!.. — и вполголоса добавил: — Ты там пригляди за ним. Я вернусь так скоро, как только эти чертовы эскулапы мне позволят. Не успеете соскучиться!

Димос радостно покивал и покинул их.

Софья увидела, как Антонидис говорит с кем-то по мобильному телефону. Видимо, с Алексом, догадалась она. Сержант Димос подбежал к начальнику и, козырнув, вытянулся перед ним в струнку. Старший инспектор кивнул подчиненному, и они оба поспешили в сторону площади.

Через два часа, неся в руках охапки живых цветов, весело смеясь и переговариваясь с сопровождающей ее племянницей, Кассандра Димопулу устало вошла в свою гримерку и только повернулась, чтобы положить цветы на столик, как заметила в полумраке комнаты посторонних людей, видимо, ожидавших ее прихода.

— Кто? Вы кто, господа? — вздрогнув, встревоженно произнесла она по-гречески. — Что вы делаете в моей гримерной? Кто вас сюда пустил? Зачем вы сюда вообще пришли?

— Мы сюда пришли, госпожа Димопулу, чтобы предъявить обвинение в умышленном убийстве и произвести арест, — выступив на свет, произнес сорванным хриплым голосом полноватый мужчина с исцарапанной щекой, неуклюже заклеенной медицинским пластырем. — Я старший инспектор полиции Теодорос Антонидис. Со мной мои коллеги.

— Что? Обвинение? В убийстве? — воскликнула прима в непритворном изумлении, бросая охапку цветов на пол и надменно выпрямляясь во весь свой прекрасный рост. — Мне? Вы сошли с ума, старший инспектор? Вы знаете кто я? Вы знаете, какие у меня связи?! Я знакома с самим министром! Будьте любезны немедленно объясниться! В противном случае я буду жаловаться в самые высокие инстанции!

В этот момент ее племянница сделала неуловимое движение, словно попыталась незаметно ускользнуть из комнаты, но наткнулась спиной на широкоплечего сержанта с мрачным лицом и забинтованной правой рукой, перекрывшего выход из гримерной на всю ширину дверного проема. Он молча покачал головой, словно говоря ей, что у нее нет шансов. Молодая женщина отпрянула, забилась в угол и исподлобья наблюдала за происходящим.

— Да, — кивнув и откашлявшись, заметил Антонидис. — Мне прекрасно известно кто вы, госпожа Димопулу. Но я имел в виду вовсе не вас, а вашу племянницу Маргариту Фокаиду. Дело в том, что именно она, приемная дочь Йоргоса Дионисиади — смотрителя замка Базеос — знала, какое сокровище за тридцать лет долгих поисков обнаружил ее приемный отец, и решила заполучить клад себе, избавившись от всех конкурентов, включая и самого Йоргоса. Думаю, что поняв это, приемный отец не смог пережить ее предательства и свел счеты с жизнью. Именно она, соблазнив женатого Морозини, шантажом заставила его взять ее на работу в венецианский музей, получив доступ ко всем помещениям музея в любое время дня и ночи, включая и башню Глезос, а также к архивам и реставрационным планам. Морозини тоже подозревал ее, но боялся огласки. Именно она, имея опыт костюмера и гримера в театре, изготовила маску демона и совершила убийство кладоискателя Джакомо Перуцци, сделав так, что тот сорвался с башни Глезос и разбился насмерть. Именно она, будучи вашей племянницей, убедила вас сыграть главную роль в этой постановке, зная, что участие вас с мужем заставит спонсоров как следует раскошелиться на декорации и реквизит. Именно она провела Янниса Карипидиса в катакомбы под замком Базеос, открыв ему двери ключами, в свое время украденными у приемного отца. Провела, а когда Карипидис, взломав решетку, достал сокровище на свет, хладнокровно его убила. Именно она, Маргарита, убедила вас, что ларец и лежащая в нем реликвия — всего лишь реквизит от спонсоров, и он как нельзя лучше подойдет для спектакля. Не так ли? Вы ведь себе даже представить не могли, что именно вы сегодня держали в руках, показывая зрителям… Только так, не вызывая подозрений, она могла продемонстрировать товар будущему покупателю, который присутствовал сегодня на спектакле, ради чего все это, собственно, и затевалось… Кстати, покупатель или, правильнее сказать, перекупщик — представитель криминального синдиката, выдававший себя за художника Зографоса, проживающего в США, — уже опознан. Вернее, опознан его труп. Это Лука Боргези, известный контрабандист. Я застрелил его два часа назад. Ларец с фрагментом Животворящего Креста вы должны были, сами не зная того, вывезти с острова вместе с остальным реквизитом на материк, где бы он незаметно перешел в руки покупателей. Если бы это произошло, вы стали бы соучастницей преступления. Но этого не произойдет: реликвию уже взяли под охрану подразделения Интерпола, и в самое ближайшее время сюда, на остров, прибудет Архиепископ Афинский и другие отцы Греческой Церкви, которым и будет передан ларец. Мы же здесь для того, чтобы арестовать убийцу Джакомо Перуцци и Янниса Карипидиса. Я достаточно внятно изложил мотивы, по которым мы оказались в вашей гримерной, госпожа Димопулу? Или вы по-прежнему намерены жаловаться?

Не дождавшись ответа от примы, совершенно уничтоженной его выступлением, старший инспектор впервые за все время повернулся к Маргарите и посмотрел ей в глаза. В его руке блеснул револьвер.

— Маргарита Фокаиду, вы арестованы, — жестко сказал он. — Если у вас есть оружие, сдайте его немедленно! Официальное обвинение вам будет предъявлено в участке.

Ошеломленная Кассандра растерянно повернулась к Маргарите и сдавленным голосом произнесла:

— Боже мой, Марго, девочка моя, что он такое говорит?! Я не верю! Этого просто не может быть! Это какая-то ошибка! Ну скажи же, скажи, что этого просто не может быть!

Маргарита не ответила ничего. Лишь презрительная кривая усмешка показалась на ее лице, совершенно изменив его, словно реальные черты хищного зверя вдруг проступили наружу из-под неожиданно растаявшей на солнце добродушной восковой маски. Взгляд ее ожег присутствующих такой ненавистью, что Кассандра отшатнулась.

— Все ясно, — устало произнес в повисшей тишине старший инспектор Антонидис, убирая свой револьвер в кобуру и кивая Дусманису. — Уведите ее, сержант!