Утро наступило серое, стылое, без единого проблеска солнца. Густой, молочный туман, поднявшийся от реки Аксай, заполнил все ущелье, облепив крепостные стены влажной, липкой пеленой. В этом тумане звуки становились глухими и обманчивыми: крик часового казался стоном, а стук топора — далеким погребальным колоколом. Казалось, сама природа пытается укрыть это проклятое место от глаз Божьих.

Капитан Волков-Апостол стоял у бойницы на крепостной стене и курил свою неизменную трубку. Он почти не спал этой ночью. Сначала — разговор со штабными, оставивший во рту привкус желчи похлеще, чем от махорки. Потом — обход лазарета, где в бреду метался фельдшер, молодой парень из-под Калуги, что подхватил тиф, ухаживая за больными. Дмитрий сам, своими руками, поил его водой, смешанной с уксусом, и слушал, как тот, не приходя в сознание, зовет мать. К утру фельдшер умер. Дмитрий сам закрыл ему глаза.

Теперь, глядя в белесую мглу, он размышлял о том, что смерть на этой войне стала единственной постоянной величиной. Она не была ни героической, ни красивой. Она была будничной, вонючей и неумолимой, как тот унтер, что каждый вечер выдает тебе порцию гнилых сухарей. И каждый раз, когда он закрывал глаза очередному мертвецу, он чувствовал, как очередной кусочек его собственной души отмирает и отваливается, словно омертвевшая от цинги десна.

Его размышления прервал звук шагов. По скользким от изморози ступеням на стену поднимался отец Никодим, полковой священник. Это был сутулый, костлявый человек лет пятидесяти, с жидкой, свалявшейся бороденкой и красным, обветренным носом — свидетельством его давней и безнадежной войны с зеленым змием. Ряса на нем была засалена до блеска и в нескольких местах прожжена, а большое медное распятие на груди висело криво, зацепившись за пустую флягу, что торчала из кармана.

Отец Никодим был забулдыгой и пьяницей, это знали все. Но он был еще и храбрым человеком, и единственным, кто мог говорить с Дмитрием без подобострастия и без страха. Он прошел с полком две кампании, исповедовал умирающих под пулями и никогда не прятался за чужие спины. За это Дмитрий его уважал.

— Благослови, отче, — произнес капитан, не оборачиваясь, и голос его прозвучал глухо, словно из-под земли.

— Бог благословит, — машинально ответил священник, подходя и становясь рядом. От него разило перегаром пополам с ладаном. — Слыхал, ты вчера снова с Клюге сцепился? Ох, Митя, доиграешься ты когда-нибудь. Сгноит он тебя в этой дыре до седых волос.

— Пусть сгноит, — равнодушно пожал плечами Дмитрий. — Зато мои люди будут знать, что их командир не лижет сапоги штабным крысам. Ты вот что скажи, отче… Ты вчера Панкратова отпевал?

Отец Никодим перекрестился и тяжело вздохнул.

— Отпел. Что там отпевать-то было… Ни гробу, ни кресту. Яму вырыли в каменистой земле, аршина в полтора глубиной. Сложили всех рядком, как дрова в поленницу. Я молитву прочитал, землей присыпали. И пошли дальше. Даже холмика не насыпали — боятся, что горцы могилы разорят. Так и останутся лежать в безымянной яме, как… — он запнулся, подыскивая слово, — как падаль.

Дмитрий выпустил клуб дыма, и тот смешался с туманом.

— Вот и я о том, — сказал он тихо. — Вот скажи мне, как священник, а не как собутыльник… Там, — он мотнул головой в небо, — там вообще видят, что здесь творится? Или мы уже в аду, и просто не заметили перехода?

Отец Никодим долго молчал, теребя свое кривое распятие. Его красные, слезящиеся глаза смотрели куда-то вдаль, в молочную пелену тумана.

— Я, Митя, уже и сам не знаю, — наконец произнес он, и голос его дрогнул. — Иногда, когда я вижу, как бабы с детьми с утесов прыгают, чтобы в плен не сдаваться, я думаю — нет, Господь отвернулся от этой земли. А иногда, когда смотрю на тебя, как ты над своими рекрутами трясешься, словно наседка… думаю — нет, он еще здесь. Просто мы его не узнаем. Он стал другим. Страшным. Как и все мы здесь.

Священник замолчал, и тишину нарушал лишь свист ветра в бойницах да глухой, мучительный кашель, доносившийся из казармы. Дмитрий ничего не ответил. Он просто стоял и смотрел в туман, и его лицо было похоже на лик того самого страшного, неумолимого Бога, о котором только что говорил отец Никодим.

А в казарме, в спертом, влажном воздухе, пронизанном запахом болезни и немытых тел, просыпался Тимоша. Он спал плохо, ворочаясь на колючей соломе, и ему снилась мать — она стояла посреди их деревенской церкви, вся в черном, и отпевала его, живого. Тимоша проснулся в холодном поту и первым делом схватился за крестик на груди. Крестик был на месте, теплый от тела, и это немного успокоило. Рядом с ним, на нарах, сидел Егор Гусев и с недоумением разглядывал свои пальцы. Его широкое, рябое лицо было бледным и растерянным.

— Ты чего? — спросил Тимоша, садясь и кутаясь в шинель.

— Да зубы у меня… — пробормотал Егор. — Шатаются. Гляди.

Он потрогал пальцем передний резец, и тот предательски качнулся. Егор нажал чуть сильнее, и из-под десны, прямо на его грязный палец, выступила капелька крови. Густой, темной, почти черной. Егор побледнел еще больше и вытер палец о штаны.

— Это что ж такое-то? — прошептал он, и в его голосе прозвучал самый настоящий, неподдельный страх. — Я ж им даже не ударялся… Он сам…

Тимоша сглотнул. Он слышал об этом от старых солдат. Цинга. Болезнь от плохой еды, от гнилых сухарей и отсутствия свежей зелени. Болезнь, от которой гниют десны, чернеют и выпадают зубы, а тело покрывается язвами. Болезнь, что косит людей не хуже пули или тифа.

— Может, к фельдшеру? — неуверенно предложил Тимоша.

— К фельдшеру? — раздался рядом ехидный голос Звонарева, что уже проснулся и, лежа на нарах, скручивал себе цигарку из обрывка старой газеты. — К тому, что нынче ночью Богу душу отдал? Эка, братец, ты хватился. У нас теперь и фельдшера-то нету. Один тифозный бред да мы, грешные.

Звонарев ловко свернул самокрутку, сунул ее в рот и, чиркнув кресалом, закурил. Едкий дым махорки поплыл по казарме.

— А ты не боись, вологодский, — продолжил он, выпуская дым через ноздри. — Зубы — это ерунда. Вот у Михеича, кашевара нашего, в прошлом году все зубы повыпадали, до единого. Так он теперь кашу варит — любо-дорого. Все одно ему жевать нечем, так он ее прямо так, деснами, и ест. Зато экономия — сухари грызть не надо!

Звонарев заржал, довольный своей шуткой, но Егору было не до смеха. Он сидел и смотрел на капельку крови на своем пальце, и его белесые брови сошлись на переносице. Он думал о том, что где-то там, в далекой вологодской деревне, его ждет мать-старуха. Ждет, что он вернется героем, с Георгиевским крестом и полной пенсией. А он вернется беззубым инвалидом, если вообще вернется.

Тимоша, глядя на его расстроенное лицо, почувствовал укол жалости. Он вспомнил вчерашнюю трубку капитана и то, как горький дым на секунду разогнал его собственный страх. Тимоша порылся в кармане шинели, куда вчера сунул украденный у Звонарева кисет с махоркой, и протянул Егору.

— На, закури, — сказал он тихо. — Помогает. От страха то есть. Мне вчера Батька Апостол свою трубку дал… Дым нервы успокаивает.

Егор недоверчиво посмотрел на кисет, потом на Тимошу. Он никогда не курил. Деревенский воздух Вологды был чист и свеж, и табачный дым там почитали за барскую блажь. Но сейчас, чувствуя во рту металлический привкус собственной крови и глядя в серьезные, потемневшие от пережитого глаза товарища, он вдруг решился.

— А давай, — сказал он, беря кисет. — Научи.

И Тимоша, сам еще вчера не умевший скрутить цигарку, принялся важно, подражая Звонареву, показывать Егору, как рвать бумагу, как насыпать табак, как сворачивать в тугую трубку. Пальцы у обоих дрожали — у Егора от слабости, у Тимоши от напряжения. Бумага рвалась, махорка просыпалась на солому, но в конце концов они соорудили нечто, отдаленно похожее на цигарку. Егор, зажмурившись, сунул ее в рот, прикурил от уголька, что поднес ему Звонарев, и затянулся. Эффект был мгновенным. Он закашлялся так, что слезы брызнули из глаз, а лицо пошло красными пятнами. Казалось, его легкие сейчас выскочат наружу.

— Вот, сукин сын! — восхищенно воскликнул Звонарев, хлопая себя по колену. — Крещение табачное принял! Теперь ты, Гусев, настоящий егерь! Все мы тут через это прошли! Ничего, скоро без махры и жить не сможешь!

И сквозь кашель, сквозь слезы и кровь из десен, на лице Егора проступило что-то похожее на смущенную улыбку. Он все еще боялся. Он все еще был напуган до дрожи в коленях. Но этот общий кашель, эта горькая махорка, этот грубый смех Звонарева вдруг связали их какой-то невидимой, но прочной нитью. Они были больше не просто рекрутами, не просто «сеном», как называл их капитан. Они становились частью этого страшного, вонючего, но спаянного кровью организма, имя которому было — рота.

И когда через полчаса, построившись на плацу в серой предрассветной мгле, они слушали приказ капитана о новом марше в глубь ущелья, Тимоша уже не чувствовал того леденящего, парализующего ужаса, что сковал его вчера. Страх остался, но теперь он был не врагом, а спутником. Словно табак, он стал частью их повседневной реальности. К нему привыкали, как привыкают к вони, к вшам, к виду крови. С ним учились жить.

А впереди, в белесой пелене тумана, их ждало ущелье реки Терек. И вместе с ним — новые потери, новая кровь и новый, еще не изведанный ужас, который должен был окончательно перемолоть то, что осталось от прежней, костромской души Тимоши Лебедева.