К вечеру третьего дня марша рота достигла русла реки Терек — мрачного, зажатого со всех сторон скалистыми отрогами ущелья, где даже ветер, казалось, выл на иной, гортанный лад. Здесь, на небольшом каменистом плато, было приказано разбить временный лагерь и выставить усиленное боевое охранение. Лазутчики донесли, что где-то в этих лесах рыщет отряд старшины Ахмат-бека, и командование опасалось ночного нападения.

Лагерь устраивали в гробовом молчании. Никто не шутил, даже Звонарев, чьи усы сегодня как-то особенно уныло обвисли. Солдаты, матерясь шепотом, ставили ружья в козлы, разводили небольшие, тщательно замаскированные костры и кутались в свои шинели, пытаясь согреться. Горячая пища сегодня не полагалась — дым от больших костров мог выдать их расположение. Грызли сухари, твердые, как камень, запивая их ледяной водой из фляг.

Тимоша сидел, привалившись спиной к шершавому стволу старого граба, и бездумно смотрел, как Егор, морщась от боли, пытается жевать сухарь шатающимися зубами. Кровь из десен сочилась почти постоянно, и Егор то и дело сплевывал в сторону розоватую слюну. Зрелище это было тягостное, и Тимоша, отвернувшись, снова затянулся цигаркой. За эти дни он научился сворачивать их почти так же ловко, как Звонарев, и теперь курил почти постоянно, словно пытаясь дымом выжечь из себя заразу страха.

В центре лагеря, у небольшой палатки, капитан Волков-Апостол держал совет с офицерами. Кроме него и фельдфебеля Степанова, здесь присутствовал еще один человек, которого Тимоша раньше не видел. Это был штабс-капитан Гвоздев — командир второго взвода, только сегодня вернувшийся из дальнего дозора. Он был так же высок, как и Дмитрий, с прямой спиной, с бледным как известь лицом и глубоко запавшими глазами, в которых застыла какая-то неизбывная, вселенская скорбь. Говорили, что два года назад в одном из набегов горцы вырезали всю его семью — жену и двух малолетних дочерей, что жили в Тифлисе. С тех пор Гвоздев не улыбался и не пил. Он только воевал — с каким-то мрачным, методичным остервенением, за которое солдаты прозвали его Палачом.

— Значит так, господа, — произнес Дмитрий, расстилая на камне потертую карту и подсвечивая себе трубкой. — Согласно диспозиции, мы прикрываем правый фланг основного лагеря. Самое опасное направление — вот здесь, — он ткнул пальцем в узкую, заросшую орешником лощину, что темнела в сотне саженей от их позиции. — Эта лощина выходит прямо к нам. Если Ахмат-бек решит ударить, он ударит отсюда.

— Стало быть, нужно ставить «секреты», — прогудел Степанов, оглаживая свой Георгиевский крест. — Пошлем троих, самых надежных. Чтобы сидели тихо, как мыши под метлой, и слушали.

— Именно, — кивнул Дмитрий. — Но «секрет» — дело опасное. Сам знаешь, горцы умеют снимать часовых. Подползают бесшумно, как змеи, и режут глотку, не дав даже пискнуть. Как тех троих, у Валерика. Кого пошлем на верную смерть?

В разговор вступил Гвоздев. Голос у него был тихий, глухой, словно из склепа.

— Дозволь, капитан, я своих людей пошлю. У меня есть двое старых егерей, кавказские ветераны. Они каждый куст в этой лощине знают. А третьим… — он на секунду запнулся, и его темные глаза блеснули, — третьим пойдет кто-нибудь из новобранцев. Для обстрелки. Пусть привыкают.

Дмитрий поднял голову и пристально посмотрел на Гвоздева. Он понял его мысль. Новобранец в «секрете» — это расходный материал. Приманка. Если горцы наткнутся на секрет, первой жертвой станет тот, кто не умеет прятаться. Ветераны успеют поднять тревогу.

— Лебедев, — сказал капитан, и его голос прозвучал ровно, без эмоций. — Пойдет Лебедев.

Степанов крякнул, но промолчал. Гвоздев удовлетворенно кивнул. Когда Тимоше сообщили, что он идет в ночной «секрет», он не почувствовал ничего. Только пустоту. Холодную, звенящую пустоту внутри, словно кто-то вынул из него все внутренности, оставив одну оболочку. Он видел, что стало с теми тремя, у Валерика. Он знал, что его посылают на смерть. Но сил возражать или бояться у него уже не было. Он был слишком измотан — физически и душевно. Страх, достигнув своего предела, сменился апатией.

— Не дрейфь, сено, — хлопнул его по плечу Звонарев, помогая надеть ранец и проверяя кремень в ружейном замке. — С тобой пойдут Герасим и Кривой. Это старые волки, они тебя в обиду не дадут. Делай, что они скажут, и молись. Молитва в «секрете» — первое дело.

Егор, стоявший рядом с побелевшим лицом, только молча пожал ему руку. Его ладонь была холодной и липкой от крови, сочившейся из десен. Через несколько минут Тимоша уже брел, пригибаясь, следом за двумя темными фигурами — ветеранами Герасимом и Кривым. Герасим был кряжистым, молчаливым мужиком с окладистой бородой и руками, похожими на корни старого дуба. Кривой, получивший свое прозвище за бельмо на левом глазу, был, напротив, юрким и вертлявым, как хорек, и постоянно что-то бормотал себе под нос.

Они спустились в лощину и углубились в заросли орешника. Здесь было темно, хоть глаз выколи. Ветви цеплялись за одежду, а под ногами хлюпала ледяная грязь. Тимоша шел, выставив вперед руку, и молился про себя, шепча «Отче наш» побелевшими губами. Ему казалось, что ствол его ружья светится в темноте, привлекая внимание всех горцев в округе. Наконец, Герасим остановился у поваленного буком дерева, чьи корни, вывороченные из земли, образовали подобие естественного укрытия.

— Здесь, — коротко бросил он. — Залазь под корни, сено. Сиди тихо, как мертвый. Не кашляй, не чихай, не шевелись. Если услышишь шорох — не стреляй, пока я не скомандую. Понял?

Тимоша судорожно кивнул и полез в мокрую, холодную яму под корнями. Земля была промерзшей и жесткой, от нее несло сыростью и грибами. Он скорчился там, прижимая к себе ружье, и стал ждать.

Часы в «секрете» тянулись бесконечно, как сама вечность. Тимоша потерял счет времени. Он то проваливался в какое-то липкое, тревожное забытье, то выныривал обратно, вздрагивая от каждого шороха. Ему мерещились тени, крадущиеся между деревьями, слышались шаги и шепот на чужом, гортанном языке. Он до крови кусал губы и щеки изнутри, чтобы не закричать. Ногти на пальцах, которыми он вцепился в приклад ружья, были обломаны до мяса. Рядом, в такой же яме под соседним деревом, затаился Кривой. Герасим сидел чуть поодаль, у входа в лощину. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался оглушительным ревом.

И вдруг Тимоша услышал это. Звук. Тихий, едва уловимый, похожий на шорох осыпающейся земли. Он доносился откуда-то сверху, со склона лощины. Тимоша замер, перестав дышать. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен на весь лес. Шорох повторился. Теперь он был ближе. И к нему примешался еще один звук — едва слышное дыхание. Не звериное. Человеческое. Кто-то спускался по склону прямо к их укрытию. И этот кто-то был не один.

Тимоша, парализованный ужасом, скосил глаза в сторону. В просвете между корнями он увидел тень. Высокую, гибкую, скользящую между кустами с нечеловеческой, звериной грацией. За ней — еще одну. И еще. Тени двигались бесшумно, словно призраки, и в руках у них тускло блестели длинные, изогнутые кинжалы.

Горцы.

Они подкрались незаметно, обойдя дозор Герасима. И теперь они были в нескольких шагах от их укрытия. Тимоша понял, что сейчас умрет. Умрет так же, как те трое у Валерика. Ему перережут горло, и он захлебнется собственной кровью, даже не успев крикнуть. И мать никогда не узнает, где его могила. В этот момент темная фигура нависла прямо над его укрытием. Тимоша увидел смуглое, обветренное лицо, блеснувшие в темноте глаза и холодную сталь кинжала, занесенного для удара. Он открыл рот, чтобы закричать, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип.

Выстрел прогремел внезапно. Оглушительный, разорвавший тишину на тысячи осколков. Это Герасим, заметивший врага, выстрелил первым. Пуля ударила горца в грудь, и тот, выронив кинжал, рухнул прямо на корни, под которыми сидел Тимоша. Его тело, тяжелое и горячее, придавило парня к земле, и Тимоша почувствовал, как на лицо ему хлещет что-то теплое и липкое. Кровь.

Лощина взорвалась криками, выстрелами и лязгом стали. Герасим, отбросив ружье, выхватил тесак и схватился с двумя другими горцами. Кривой, выскочив из своего укрытия, палил из пистолета, матерясь во все горло. В лагере, за их спинами, уже били тревогу — слышался топот ног и крики командиров.

Тимоша, оглушенный, полураздавленный телом убитого врага, ничего не соображал. Он попытался выбраться, но тяжелое тело не пускало. Он барахтался в луже чужой крови, захлебываясь ею, и его тошнило. Перед глазами плясали огненные круги.

Бой длился, казалось, вечность, а на самом деле — не больше минуты. Нападавшие, поняв, что эффект внезапности утерян, отступили так же бесшумно, как и появились, растворившись в ночном лесу. Оставив после себя запах пороха.

Когда к лощине подбежали солдаты во главе со Степановым, они увидели страшную картину. Герасим лежал, привалившись спиной к дереву, и зажимал рукой глубокую рану на боку, из которой толчками выходила кровь. Кривой, целый и невредимый, стоял над ним, матерясь и пытаясь перевязать рану. А из-под корней поваленного бука, весь перемазанный чужой кровью с ног до головы, с безумными, расширенными от ужаса глазами, выползал Тимоша. Он не был ранен. Но он был страшен.

— Живой, сено? — рявкнул Степанов, хватая его за шиворот и ставя на ноги. — Целый? Ну, смотри-ка! В рубашке родился! А Герасима, кажись, зацепило…

Тимоша не отвечал. Его трясло так, что зуб на зуб не попадал. Он смотрел на свою руку, всю в чужой крови, и не мог понять, где он и что с ним. Кровь была повсюду — на лице, на шинели, на руках. Она застывала на морозе, стягивая кожу.

В этот момент к месту схватки быстрым шагом подошел капитан Волков-Апостол. Он был в одной черкеске, без папахи, с шашкой в руке. Его рыжие густые волосы растрепались, а глаза горели холодным, яростным огнем. Он окинул взглядом поле боя: убитого горца, раненого Герасима, оцепеневшего Тимошу.

— Молодец, Лебедев, — коротко бросил он, и в его голосе прозвучало что-то, отдаленно похожее на одобрение. — Стоял до конца. Не побежал. Хвалю.

Тимоша поднял на него свои мутные голубые глаза. «Молодец». «Хвалю». Эти слова доносились до него словно сквозь толстый слой ваты. Он не чувствовал ни гордости, ни облегчения. Только пустоту и дикую, всепоглощающую усталость.

— Отведите его в лагерь, — приказал Дмитрий, обращаясь к Степанову. — Пусть отмоют. И дайте ему двойную чарку водки. Заслужил.

Степанов кивнул и, подхватив Тимошу под локоть, повел его прочь от этого страшного места. А капитан остался стоять, глядя им вслед. И в его взгляде снова промелькнуло то самое, болезненное, отеческое чувство. Он видел, как этот мальчишка только что прошел через еще один круг ада. И он знал, что это еще далеко не предел. Когда Тимошу привели в лагерь и усадили у костра, к нему подбежал Егор. Он был бледен и трясся не меньше самого Тимоши.

— Живой! — выдохнул он, чуть не плача. — Слава Богу, живой! Я уж думал, и тебя… как тех…

Тимоша ничего не ответил. Он сидел, уставившись в огонь, и все еще дрожал. Потом он медленно, механически достал из кармана кисет и начал сворачивать цигарку. Пальцы его тряслись, махорка просыпалась на колени, но он упрямо продолжал свое дело. И когда он наконец прикурил и затянулся горьким, обжигающим дымом, по его щеке скатилась одинокая слеза. Не слеза облегчения. Слеза прощания. С тем наивным, костромским голубоглазым мальчиком.

Тот мальчик умер в этой лощине. А на его место пришел другой. Солдат, перепачканный чужой кровью, прокуренный махоркой, с нервами, натянутыми до предела. Солдат, который теперь знал: смерть ходит рядом, дышит в затылок, и единственный способ не свихнуться — это затянуться поглубже и смотреть в огонь, пока не забудешься тяжелым, тревожным сном без сновидений.