Марш от лесистых берегов Валерика занял долгих два дня. Все это время рота Дмитрия, пробиваясь от редута к редуту вдали от главных баз, шла на восток, меся сапогами и копытами раскисшую глину и обходя по глухим кручам Лесистого хребта разъезды горцев. Егеря двигались молча, ослепшие от усталости, механически переставляя распухшие ноги, и только хриплый матерный шепот унтеров удерживал эту изорванную цепь от окончательного распада.

К исходу вторых суток колонна, вымотанная до предела, достигла крепости Герзель-Аул. Она мрачной глыбой росла из надвигающейся ночной темени сразу за яростным, леденящим потоком Аксая. Его взбаламученная, черная вода с глухим, утробным гулом неслась по дну теснины, обдавая намокшие полы егерских шинелей ледяными брызгами и разбиваясь о склизкие валуны.

Цитадель являла собой мрачное, приземистое укрепление, вросшее в каменистую землю на стыке двух ущелий. Высокие, сложенные из дикого камня стены с бойницами, почерневшие от времени и пороховой копоти, казались не творением человеческих рук, а частью самого ландшафта — таким же суровым и безжалостным. Внутри, за стенами, теснились убогие саманные казармы, пороховой погреб, лазарет, откуда даже сейчас, сквозь завывание ветра, доносились стоны, и небольшой, но добротный дом коменданта, над которым лениво колыхалось на ветру полотнище русского военного флага.

Для измотанных егерей эта крепость была и спасением, и проклятием. Спасением — потому что за ее стенами можно было укрыться от вездесущих чеченских пуль и ледяного ветра. Проклятием — потому что здесь, в относительной безопасности, располагался штаб, а вместе с ним и тыловые офицеры, чье существование было вечным бельмом на глазу строевых командиров.

Как только рота, гремя ружьями и глухо матерясь, втянулась в ворота, к Дмитрию, спешившемуся и разминавшему затекшие ноги, подбежал молоденький, розовощекий адъютант в, на удивление чистом, почти парадном мундире. Его белые перчатки сияли в сгущающихся сумерках, как церковные свечи, и это сияние вызвало у Дмитрия прилив глухого раздражения.

— Господин капитан! — выпалил адъютант, вытягиваясь во фрунт. — Их высокоблагородие полковник фон Клюге ожидают вас в штабе немедленно! С полным отчетом о состоянии роты и потерях!

Дмитрий медленно, демонстративно не торопясь, стянул перчатку и понюхал воздух, пропахший дымом и конским потом.

— Передай их высокоблагородию, — произнес он, растягивая слова, и его волчьи клычки блеснули в свете зажженных на стенах факелов, — что капитан Волков-Апостол будет в штабе через час. Не раньше. Мне нужно сначала разместить людей и проверить лазарет. Мои солдаты важнее отчетов.

Адъютант побледнел, открыл рот, чтобы возразить, но, наткнувшись на тяжелый, немигающий взгляд зеленых глаз, только пискнул: «Слушаюсь!» — и исчез так же стремительно, как появился. Степанов, стоявший рядом, крякнул в кулак, пряча усмешку. Он знал, что Дмитрий нарывается на неприятности, но молча одобрял. Рота была важнее. Рота была их общей семьей, а не этот напыщенный немец с его бумажками.

Первым делом Дмитрий направился в казарму, отведенную его егерям. Это было длинное, низкое помещение с земляным полом, устланным гнилой соломой, и стенами, покрытыми плесенью. Воздух внутри был спертым и тяжелым от запаха десятков немытых тел, сушащихся портянок и махорки. В углу, на грубо сколоченных нарах, уже лежали несколько солдат из других рот, больных тифом. Их лица, серые и изможденные, были покрыты лихорадочным румянцем, а потрескавшиеся губы что-то беззвучно шептали в бреду. Вши, эти вездесущие спутники войны, копошились в швах их мундиров, видимые невооруженным глазом.

Тимоша, вошедший следом за капитаном вместе с Егором, невольно прижал руку к своему крестику. Пережитый ужас отступил, сменившись новой, не менее гнетущей реальностью. Это была не героическая смерть в бою. Это была медленная, вонючая смерть от болезни, в куче грязной соломы, среди чужих, равнодушных людей. Дмитрий прошелся между нар, цепким взглядом окидывая больных. Его лицо, как всегда, было бесстрастно, но желваки на скулах заиграли.

— Почему тифозные лежат вместе со здоровыми? — голос его прозвучал негромко, но в нем зазвенел металл, заставивший вздрогнуть комендантского унтера, что мялся у дверей. — Ты, крыса тыловая! Живо перевести больных в отдельный угол, отгородить парусиной! Выдать им чистую воду и сменить солому! И если я завтра увижу здесь хоть одну вошь на здоровом солдате, я тебя самого раздену и вываляю в этой заразе! Пшел вон!

Унтера как ветром сдуло. Дмитрий повернулся к своим людям, что столпились у входа, и его взгляд на мгновение смягчился.

— Располагайтесь, ребята, — сказал он уже спокойнее. — Степанов, проследи, чтобы всем выдали по чарке водки и горячей похлебки. Заслужили. Лебедев, Гусев — после ужина ко мне в караулку. Будете помогать с чисткой оружия.

Тимоша вздрогнул, услышав свою фамилию. Это был и приказ, и знак доверия. Капитан выделил их, новобранцев, из общей массы. И это наполняло его гордостью, смешанной с тревогой.

Через час, приведя себя в относительный порядок, Дмитрий направился в штаб. Он так и не сменил свою грязную, пропахшую порохом и потом черкеску на мундир — из принципа. Пусть штабные видят, с кем имеют дело.

Штаб располагался в комендантском доме. Внутри было тепло и даже почти уютно. Потрескивали дрова в камине, отбрасывая пляшущие тени на обитые темным деревом стены. На столе, покрытом картой, стоял серебряный канделябр с горящими свечами, графин с красным вином и блюдо с жареной дичью. Воздух здесь пах воском, табаком и дорогим одеколоном, что после смрада казармы казалось Дмитрию почти оскорбительным.

За столом, развалившись в кресле, сидел полковник фон Клюге — грузный, краснощекий немец с пышными, седыми бакенбардами и маленькими, заплывшими глазками. Его мундир, расшитый золотым галуном, сидел на нем безупречно, как на параде. Рядом с ним стоял еще один офицер — молодой, холеный майор с надменным, бледным лицом и презрительно поджатыми губами. Это был князь Воронцов-Вельяминов, адъютант самого Ермолова, присланный из Тифлиса с инспекцией. Его аксельбанты сияли, а сапоги были начищены до зеркального блеска.

— А, капитан! — воскликнул фон Клюге, не вставая с кресла и поигрывая бокалом с вином. — Наконец-то! Вы заставили себя ждать. Надеюсь, ваши дела были действительно неотложными. Мы тут с князем обсуждаем план весенней кампании, и ваше мнение, как человека, знающего местность, было бы нелишним. Хотя, признаться, ваша манера являться в штаб в таком… затрапезном виде… меня несколько удивляет. Вы же все-таки русский офицер, а не дикий абрек!

Дмитрий молча прошел к столу и, не спрашивая разрешения, налил себе полстакана водки из стоявшего тут же графина. Он выпил залпом, крякнул и, вытерев усы тыльной стороной ладони, уставился на полковника своим тяжелым, немигающим взглядом.

— Мое мнение, ваше высокоблагородие? — медленно, с расстановкой произнес он, и каждое его слово падало, как камень в гулкую пустоту. — Мое мнение таково. Пока вы тут греете задницы у камина и рассуждаете о стратегии, моих людей режут, как скот, в лесу. Я потерял одного из своих мальчишек — четвертованного, распятого на шесте посреди дороги ради вашего, мать вашу, устрашения! У меня в роте люди блюют кровью от тифа и цинги, пухнут с голоду и до костей расчесывают вшей. А вы мне говорите о затрапезном виде?

Дмитрий уперся кулаками в карту, разложенную на столе, и наклонился вперед, так что его лицо оказалось в нескольких дюймах от лица опешившего полковника. От капитана резко пахнуло потом, махоркой и застарелой кровью.

— Вы хотите знать мое мнение о плане весенней кампании? Извольте. Гоните к чертям собачьим ваши прожекты о фланговых обходах! Дайте мне нормальные сухари, а не гнилье! Дайте хину от лихорадки и чистую воду! Дайте три роты в охранение, чтобы я мог рубить эти проклятые просеки, не оглядываясь каждую секунду на засаду! И тогда, может быть, я доведу своих людей до Дарго и дальше. А без этого ваша кампания — самоубийство! И я не позволю вам убивать моих солдат ради галочки в вашем рапорте!

Князь Воронцов-Вельяминов, все это время молча наблюдавший за сценой с брезгливым любопытством, тонко усмехнулся. Его голос, когда он заговорил, был тих и вкрадчив, как шипение змеи.

— Сколь много страсти, капитан… — протянул он, растягивая слова. — Похвальная забота о нижних чинах. Но не кажется ли вам, что вы позволяете себе излишнюю… фамильярность? Солдаты не дети. Они — инструмент войны. И иногда инструмент должен ломаться во имя великой цели. Не вы ли сами, по слухам, три года назад лишились всего именно из-за… хм… излишней горячности и пренебрежения субординацией?

Дмитрий медленно выпрямился. Его лицо застыло, превратившись в непроницаемую маску. Удар был нанесен точно в цель. В самое больное место. Ему напомнили о дуэли, о позоре, о том, что он здесь — никто, ссыльный, которого в любой момент могут лишить и этого чина.

— Инструмент, ваше сиятельство? — тихо переспросил он, и его голос стал похож на вкрадчивый скрип клинка, вынимаемого из ножен. — Позвольте полюбопытствовать, а вы сами давно ли держали в руках этот самый «инструмент»? Не в дежурстве по штабу, а там, — он мотнул головой в сторону темного окна, за которым выл ветер, — где из тумана вылетает кинжал и режет глотку вашему вестовому? Где нужно не на карте флажки переставлять, а лезть по колено в кровище и своими руками заворачивать в шинель кишки вчерашнего товарища?

Дмитрий отчеканил это, не повышая голоса, но с такой ледяной, концентрированной яростью, что князь слегка отшатнулся, а его бледное лицо пошло красными пятнами. В комнате повисла звенящая, готовая лопнуть в любой момент тишина.

— Довольно! — рявкнул фон Клюге, стукнув кулаком по столу так, что зазвенели бокалы. — Капитан! Вы забываетесь! Вы на гауптвахту проситесь?! Извольте немедленно извиниться перед его сиятельством!

Дмитрий перевел взгляд на полковника и вдруг широко, во весь рот, улыбнулся своей самой страшной, волчьей улыбкой. Улыбкой, в которой не было ни капли веселья, а лишь обнаженные желтые клычки.

— Всенепременно, — произнес он. — Как только мы вернемся из похода. Если, конечно, вернемся. А сейчас, господа, прошу меня извинить. Меня ждут мои живые солдаты. А мертвые подождут и ваших отчетов.

И, не отдав чести, он повернулся и вышел вон, оставив после себя запах махорки и гнетущее, тягостное молчание.

В караулке, маленькой каменной пристройке у ворот, было натоплено и душно. Пахло ружейным маслом, пенькой и все той же вездесущей махоркой. Тимоша и Егор, сидя на грубых деревянных чурбаках, усердно терли паклей стволы своих ружей, поглядывая на сидящего напротив унтера Звонарева. Тот, ловко орудуя шомполом, травил бесконечные байки, от которых у Егора горели уши, а Тимоша нервно хихикал, еще не привыкший к такому грубому юмору.

— А вот, значит, случай был, — заливался соловьем Звонарев, подкручивая свой черный ус, — с нашим кашеваром, с Михеичем. Ему, понимашь, баба одна местная, мирная, проходу не давала. Ну, Михеич, он мужик видный, что говорить, хоть и рябой, как кукурузный початок. И вот она ему и говорит: «Слушай, Михеич, ты такой горячий, прям как кизяк в печке!» А он ей в ответ…

Договорить он не успел. Дверь распахнулась, и на пороге возник капитан. Лицо его было мрачнее тучи, а в зеленых глазах плескалась такая тоска и усталость, что Звонарев мгновенно осекся и вскочил на ноги.

— Вольно, — бросил Дмитрий и, не вынимая трубки из зубов, прошел внутрь, тяжело опускаясь на свободный чурбак. Он стянул папаху и провел рукой по сальным, спутанным волосам. Морщины на его лбу стали еще глубже. — Звонарев, оставь нас.

Унтер, мгновенно посерьезнев, кивнул и бесшумно вышел. Тимоша и Егор замерли, боясь пошевелиться. Они видели, что с их капитаном что-то не так. Что-то грызло его изнутри сильнее обычного. Дмитрий долго сидел молча, глядя на огонь в маленькой жаровне. Потом, достав изо рта трубку, протянул ее Тимоше.

— На, затянись, — сказал он глухо. — Вижу, тебе это нужно больше, чем мне.

Тимоша, робея, взял трубку. Пальцы его дрожали. Он помнил, как капитан дал ему флягу. Теперь — трубку. Это был ритуал. Ритуал посвящения в какое-то страшное, взрослое братство. Он поднес чубук к искусанным губам, втянул в себя горький, обжигающий дым и закашлялся до слез. Но внутри, в груди, где весь этот долгий марш сидел ледяной ком ужаса, вдруг немного отпустило. Табак обволок нервы мягкой, дурманной ватой.

— Ничего, привыкнешь, — тихо произнес Дмитрий, забирая трубку обратно. — Все мы здесь к этому привыкаем. И к табаку, и к крови, и к дерьму. И к тому, что каждая штабная крыса с аксельбантами считает нас пушечным мясом.

Он замолчал, глядя на то, как Тимоша вытирает выступившие от кашля слезы. И в его взгляде, устремленном на этого трясущегося, завшивевшего мальчишку в великом мундире, читалась такая глубокая, безысходная, отцовская тоска, что Егору, сидевшему в стороне, стало не по себе.

— Ничего, ребята, — повторил капитан уже тверже, и его голос снова обрел привычную сталь. — Пока я жив, я вас в обиду не дам. Ни штабным, ни горцам, ни самому черту. А теперь марш спать. Завтра снова в поход. И молитесь, чтобы нам не встретился по дороге еще один такой «шест».

Тимоша и Егор, пятясь, вышли из караулки. Ночь была черная, беззвездная. Ветер завывал в бойницах крепости, и этот вой был похож на плач тех, кого они похоронили в безымянных ямах. Где-то в лазарете стонал больной тифом солдат. А из штабного дома, сквозь занавешенные окна, все еще лился теплый, золотистый свет свечей, и доносился приглушенный смех. Два мира, разделенные сотней шагов и целой вечностью непонимания.

Тимоша, засыпая на гнилой соломе рядом с Егором, все еще чувствовал на языке горький вкус капитанской трубки. И впервые за все это время ему показалось, что у него есть не только мать, что отпела его живьем, но и отец. Страшный, рыжий, с волчьими клыками, но отец. Который не даст пропасть.