Марш возобновился через час, когда короткий зимний день уже вступал в свои права. Солнце, белесое и равнодушное, висело низко над зазубренными вершинами гор, не давая тепла, а лишь заливая все вокруг мертвенным, молочным светом. Колонна егерей, растянувшаяся по узкой, разбитой дороге, больше походила на вереницу призраков, чем на боевое подразделение.

Тимоша брел в середине строя, механически переставляя ноги. Сапоги, которые ему по приказу капитана сменили в каптерке, были крепче прежних, но все равно не спасали от ледяной жижи, что чавкала под ногами. Каждый шаг давался с трудом. Грязь, смешанная со снегом и глиной, засасывала подошвы, и ему казалось, что сама земля пытается утащить его в свою промозглую, бездонную утробу. Крестик на груди, о который он то и дело тер руку в кармане шинели, казался единственной горячей точкой во всем его окоченевшем теле.

Рядом с ним, тяжело дыша и матерясь сквозь зубы, шагал его ровесник, такой же новобранец, с которым он познакомился еще на этапе. Звали его Егором Гусевым, был он родом из-под Вологды, парень широкий в кости, с простодушным, рябым от оспы лицом и вечно удивленно поднятыми белесыми бровями. В отличие от субтильного, низенького и нервного Тимоши, Егор был сложен, как медведь, и обладал спокойным, флегматичным нравом. Но даже его спокойствие сегодня дало трещину.

— Слышь, Тимох, — прогудел он, наклоняясь к самому уху товарища, чтобы не услышал унтер. — Я, как тех-то… на поляне увидел… с глотками, наружу вывернутыми… у меня ажник поджилки затряслись. Ей-богу. Думал, прямо там и лягу. А ты как? Тебя ж, я видел, вывернуло…

Тимоша судорожно сглотнул. Во рту до сих пор стоял кислый привкус желчи.

— Вывернуло, — коротко ответил он, боясь, что голос снова сорвется. — А потом капитан… Батька Апостол… он мне флягу свою дал. Со спиртом.

Глаза Егора округлились еще больше, отчего его белесые брови чуть не исчезли под фуражной шапкой.

— Сам Батька?! — в его голосе прозвучал священный трепет. — Да ну, брешешь! Этот Волк… он же, говорят, людей живьем режет, а ты говоришь — флягу…

— Не брешу, — огрызнулся Тимоша, и сам удивившись той горячности, с какой он защищал капитана. — Он… он не такой, как о нем бают. Он за нас. Как отец.

Егор недоверчиво хмыкнул, но ничего не ответил. Он еще не видел того, что видел Тимоша — той секундной, спрятанной в глубине зеленых глаз муки, когда Дмитрий смотрел на блюющего новобранца. И потому Егор мог только верить слухам, что рисовали капитана исчадием ада.

Дорога пошла в гору. Лес становился все гуще и мрачнее. Вековые буки, обросшие косматым, седым мхом, стояли сплошной стеной, и их голые, корявые ветви сплетались над головой, создавая подобие мрачного, готического свода. В этой части ущелья было подозрительно тихо. Даже вездесущие кавказские вороны, что обычно кружили над колонной, чуя поживу, исчезли. И эта тишина давила на нервы сильнее, чем недавняя перестрелка.

Капитан Волков-Апостол, ехавший в голове колонны на своей низкорослой, мохноногой кабардинской лошади — такой же, как и он, рыжей, с узкой белой проточиной до самого носа, которая, по суровым горским приметам, не сулила хозяину ничего, кроме скорой пули и беды, — натянул поводья и поднял руку. Колонна замерла. Дмитрий спешился, передал повод денщику и, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Степанов! Выслать вперед дозор из трех человек. Без ранцев, налегке. Пусть прощупают вон ту теснину, у поворота. Не нравится мне эта тишина. Как в склепе.

Фельдфебель кивнул и, ткнув пальцем в троих старых, видавших виды егерей, отдал короткий приказ. Те, не выказав ни тени эмоций, скинули ранцы и, взяв ружья наперевес, бесшумно растворились в сером сумраке леса.

Ждать пришлось недолго. Минут через десять из чеченского леса показалась фигура одного из дозорных. Он бежал, пригибаясь, перебегая от дерева к дереву, и по его побелевшему лицу все поняли — впереди беда.

— Ваше благородие! — запыхавшись, выдохнул он, подбегая к капитану. — Там… за поворотом… наши…

Дмитрий, не дослушав, рванулся вперед, увлекая за собой Степанова и еще нескольких унтеров. Тимоша, повинуясь какому-то безотчетному порыву, сам не зная зачем, сорвался с места и побежал следом за ними, цепляясь ружьем за ветки. Он должен был видеть. Он уже чувствовал, что это зрелище будет хуже утреннего, но не мог остановиться.

За поворотом дорога расширялась, образуя небольшую, утрамбованную ветрами площадку. И там, прямо посреди дороги, в назидание всей колонне, был выставлен шест. Грубо обтесанный, вбитый в мерзлую землю, он чернел на фоне серого неба, как зловещее распятие. А на шесте было распято человеческое тело.

Точнее, то, что от него осталось. Это был русский солдат, судя по обрывкам зеленого мундира, что еще болтались на изуродованном теле. Он был четвертован. Его руки и ноги были отрублены и разбросаны тут же, у подножия шеста, в лужице черной, загустевшей крови. Живот был вспорот от груди до паха, и внутренности, вывалившись наружу, свисали грязно-сизыми, задубевшими на морозе жгутами. Но самое ужасное было лицо. Вернее, то, что от него осталось. Глаза были выколоты, нос отрезан, а вместо рта зияла черная, запекшаяся дыра. Горцы вырезали у него язык.

Тимоша застыл, как вкопанный. Он не мог отвести взгляд от этого кошмара. В ушах зазвенело, а мир перед глазами поплыл, теряя очертания. Он увидел, как из отрубленных пальцев ног, валявшихся в грязи, все еще сочится что-то темное. Он почувствовал запах. Не просто запах крови, а тяжелый, приторный дух выпущенных кишок и начавшегося разложения, что даже мороз не мог остановить.

Дмитрий стоял прямо перед шестом, лицом к лицу с этим кошмаром. Его лицо не дрогнуло. Ни один мускул. Он смотрел на останки своего солдата так же, как смотрел бы на карту местности или испорченный провиант. Но Тимоша, стоявший чуть позади и сбоку, видел то, что не видели другие — как побелели костяшки пальцев капитана, сжимавших рукоять шашки. Пальцы побелели так, что, казалось, кожа вот-вот лопнет, обнажив кости.

Внутри Дмитрия кипел ад. Он узнал этого солдата. Это был Игнат Панкратов, молодой парень из третьего взвода, что пропал три дня назад, уйдя в ночной «секрет». Панкратов был весельчаком и балагуром, любимцем всей роты. Он всегда ржал над шутками капитана про волчьи клыки и обещал угостить его ядреным самогоном, когда они вернутся из похода. Теперь его обещания кончились здесь, на этом окровавленном шесте, превратившись в месиво из плоти и обрывков мундира.

И где-то там, глубоко-глубоко, под спудом трехлетнего цинизма и ледяного спокойствия, в душе Дмитрия Волкова-Апостола что-то надломилось. Не от ужаса — он давно отвык ужасаться. А от осознания полной, абсолютной бессмысленности происходящего. От того, что этот смешливый парень даже не получит своей безымянной ямы, завернутый в шинель. Его придется снимать по кускам, отдирая примерзшую плоть от дерева. И где-то в Костромской или Вологодской губернии его мать, как и мать Тимоши, будет ждать письма, которое никогда не придет.

— Снимите его, — голос капитана прозвучал глухо, безжизненно. — Аккуратно. Все, что найдете, соберите. Каждую кость. Заверните в бурку. Несите с собой. До Герзель-Аула дотащим, а там… — он запнулся, тяжело сглотнув, и его кадык дернулся, — там отдайте попу на отпевание. Если этот пьяница еще жив.

В этот момент Тимоша, не выдержав, снова начал давиться рвотой. Но желудок был пуст, и его лишь скрутило в сухом, мучительном спазме. Из глаз брызнули слезы, а из горла вырвался жалобный, скулящий звук. Это была уже не просто физиологическая реакция на ужас. Это был плач по себе, по Игнату, чье имя он даже не знал, по всем тем, кто вот так же закончит свой путь на этой проклятой земле. Егор Гусев, стоявший рядом и побелевший, как его собственные брови, только мелко и часто крестился, что-то беззвучно шепча побелевшими губами.

Из-за поворота, где застряла основная колонна, уже слышался недовольный, нарастающий ропот. Солдаты, еще не видя причины остановки, чуяли ее спинным мозгом. Нужно было что-то делать, чтобы этот ужас, выставленный напоказ, не подкосил дух всей роты.

И тогда вперед выступил унтер-офицер Звонарев. Это был маленький, сухой, как вобла, человечек с пышными, закрученными в стрелки черными усами, которые он бесконечно подкручивал грязными пальцами, и лицом записного балагура. В мирной жизни он был бы трактирным завсегдатаем и заводилой, а здесь стал правой рукой Степанова. Звонарев знал, как лечить страх. Он лечил его пошлым, грязным солдатским юмором. Унтер-офицер подошел к Тимоше, все еще скрюченному в спазме, и легонько пнул его в зад.

— Эй, сено костромское! — гаркнул он нарочито бодрым голосом, и его черные усы воинственно затопорщились. — Харчи переводить вздумал? А ну, гляди веселей! Что, кишки увидал и обделался? Дак это ж человечья требуха, не барская колбаса! Вона, у нашего кашевара Михеича в котле и похлеще бывает, когда он спьяну сапог туда уронит! А ты блюешь!

Кто-то из старых солдат, стоявших рядом, глухо, с облегчением хмыкнул. Этот черный, циничный юмор был их броней. Смеяться над смертью, выворачивать ее наизнанку шуткой — был единственный способ не сойти с ума. Звонарев, увидев, что лед тронулся, продолжил, уже обращаясь ко всем вокруг:

— Глядите, братцы! Этот абрек нашему Панкратову брюхо вспорол, думал, там порох! А у того в брюхе, окромя казенных сухарей да глотка самогона, сроду ничего и не было! Вот горец-то обмишурился! Зря ножик марал!

Раздался еще один смешок, уже смелее. Напряжение, висевшее в воздухе, немного спало. Солдаты, все это время стоявшие, затаив дыхание, зашевелились, начали вполголоса переговариваться. Звонарев, поймав одобрительный, хоть и мрачный взгляд капитана, принялся деловито распоряжаться, отряжая солдат снимать тело с шеста.

А Тимоша, утерев слезы и сопли грязным рукавом шинели, не мог понять, что он чувствует. Отвращение? Ужас? Нет. К этим чувствам добавилось что-то еще. Что-то похожее на мрачное, тоскливое изумление. Изумление тому, как эти люди могут шутить и смеяться, стоя среди внутренностей своего вчерашнего товарища. И он вдруг с пугающей ясностью понял: чтобы выжить здесь, ему тоже придется этому научиться. Придется вырвать из себя эту костромскую, материнскую жалость и научиться смеяться над кишками. Эта мысль ужаснула его больше, чем четвертованный труп на шесте.

Дмитрий, все так же не выпуская изо рта давно погасшую трубку, подошел к нему и встал рядом, глядя на то, как солдаты, матерясь и сплевывая, отдирают примерзшую плоть от шеста. Он ничего не сказал. Просто стоял рядом, высокий, молчаливый, в своей бурой черкеске, заляпанной грязью, и, казалось, заслонял собой Тимошу от всего ужаса этого мира. И от того, что он стоял рядом, Тимоше вдруг стало немного легче. Страх не ушел, но он стал… ручным. Словно дикий зверь, которого посадили на цепь.

— Пойдем, сено, — глухо произнес капитан, когда останки, наконец, унесли. — Нечего тут глазеть. Это только цветочки. Ягодки будут впереди.

И, развернувшись, он зашагал обратно к колонне. Тимоша, не помня себя, побрел за ним. Теперь он знал точно: он пойдет за этим человеком куда угодно. Даже в ад. Потому что другого выхода у него просто не было.