— А, эт смертоягодник. Не советую его пробовать. Думаю, по названию и так всё ясно.

— Предельно, — ответил я, отходя от кустарника с белыми бархатистыми ягодками.

— Вот видишь. А ты на местные названия жаловался.

Время летело незаметно. Каждый день Тихон меня таскал в лес, учил местной растительности — её пользе и вреде, отчего я, мне кажется, уже научился спать на ходу с открытыми глазами. Периодически он меня припрягал с проверкой капканов и другими бытовыми вопросами.

За недели, которые я провёл с дедом бок о бок, я к нему уже привык. Тихон много знал и охотно этим делился. Иногда вечерами мы рассказывали друг другу разные байки, и это помогало скрасить изоляцию от людей и прежней жизни.

Я потянулся и посмотрел в небо. И всё-таки пасмурно-серый небосвод, деревья с сине-серыми иголками, холодно-серая трава, дымчатая земля и живность с одинаковым окрасом знатно нагоняли тоску. Я словно очутился в старом чёрно-белом кинофильме. Редкие проявления других цветов уже вызывали тревогу, но и их отсутствие нехило давило на психику.

Закурил. Надеюсь, Тихон не ошибся в своей мысли о том, что эта пачка заполнилась не разово.

— Что, серый цвет на мозг давит? — усмехнулся дед. — Привыкнешь со временем. Если, конечно, решишь остаться на «сером», а не пойти на другой уровень. Какие планы-то вообще, сынок?

— А хрен бы его знал, — я пнул камень, который валялся неподалёку от меня. — С тобой побуду пока.

— Так себе идея. Моё время… к концу подходит. Голоса в голове становятся уже слишком навязчивыми. Не знаю, сколько ещё смогу сопротивляться. Ну да не будем об этом. Пойдём назад.

Сегодня капканы нас порадовали тремя тушками, так что ужин выдался на славу. Сидя у костра, мы с Тихоном, будучи оба не то чтобы общительными людьми, снова словили какое-то особое настроение на потрындеть, поэтому вечер у нас коротался за беседой.

— Слушай, салага, а угости галетами? Будто тыщу лет их не ел.

Я сходил в лачугу, достал из рюкзака упаковку и принёс деду.

— По армии соскучился?

— Можно и так сказать. В принципе всё это было так давно, будто в прошлой жизни, — ответил Тихон, жуя галеты и запивая своей обычной бадягой. — Мы в части постоянно галетами перебивались. Так что, считай, вкус юности.

— Вам разве не выделяли нормальные поставки провизии? — удивился я.

— О, ну это вообще история интересная. Я тогда ещё совсем молодняком был, вроде, лет двадцать пять стукнуло. На тот момент только получил звание старшего прапорщика. Слышу краем уха — духи жалуются, дескать, лейтенант наш на руку нечист. Ну, значения не придал. А мы только крупы, овощи да субпродукты ели. На десерт — галеты. Я-то чего, я человек простой, что дают, тому и рады. А тут как-то заходил в казармы по делу, духи не ожидали, сидели на кроватях болтали; у них там слушок пошёл от одного из ребят, что нам, оказывается, мясо поставляется, только вот с подачи лейтенанта до стола не доходит, так скажем. Думаю, непорядок, зашёл к ним, по струнке смирно поставил, объяснил, что не по уставу барагозят, наряды всем раздал вне очереди. Ну а через пару дней салагу этого обвинили в воровстве, а в те времена с этим всё строго было, трибунал ему назначили. Я его хорошо знал, он человек честный был, не стал бы до такого опускаться. Поговорил с духами да узнал, что многие их них действительно видели, что лейтенант всё это время мясо присваивал и продавал, пока мы галеты грызли, а как пацан об этом заговорил, так тот на салагу рапорт и накатал, мол, он и ворует. Ух, и взыграла во мне юная горячая кровь тогда, конечно…

— И чем всё закончилось?

— Да чем, чем. На утро пошёл в штаб, рассказал об этом знакомому капитану, посоветоваться решил. Тот ответил, что без явных доказательств никто разбираться и обвинять лейтенанта не будет. Вышел злой, а тут эта гадина на глаза попалась. Ну я терпеть не стал и пиздюлей конкретных ему надавал. Так славно, что тот аж явку с повинной устроил.

— А ты хорош, дедуля, — я засмеялся.

При последнем слове Тихон закатил глаза, но всё же никак комментировать не стал.

— Ну, мне, конечно, тоже прилетело за драку со старшим по званию, но жестить не стали. Понимающе отнеслись, обошлись выговором. Пацана нашего оправдали, понятно дело.

— Расскажешь ещё пару армейских баек?

— Да чего всё обо мне-то. Сам расскажи что-нибудь. Кто ты, откуда, как нелёгкая тебя в этот мир занесла. А то столько знакомы, а так мало о тебе знаю.

— Не скажу, что могу чем-то удивить. Работал грузчиком, потом автомехаником. В армии служил по срочке. Пришёл на пограничье это ваше с друзьями побродить, так и оказался здесь.

— Интересные у вас с друзьями развлечения.

— Ну, мне эта идея сразу не понравилась. Но Рита настояла…

При упоминании её имени в горле встал болезненный комок.

— Девушка настояла, значится… Эх, юность, — ехидно улыбнулся дед.

— Мы просто друзьями были.

— Знаю я эту вашу дружбу, — он хитро подмигнул. — Мы с одной санитаркой тоже так дружили, но затягивать дружбу не стал да и позвал её замуж. Долгие годы бок о бок по жизни шли. Ну да ладно. Где твои друзья сейчас-то?

— Умерли. Оба. Я единственный успел кабель перерезать.

— Соболезную, сынок, — дед ободряюще похлопал меня по плечу. — А как ты кабель догадался перебить?

— Друг успел крикнуть перед тем, как его убили. Да и читал что-то такое в дневниках матери… У неё вообще много странных записей было про какое-то аномальное место. Только не так давно сопоставил факты и понял, что это про “Щель”… пограничье, пардон.

— Дневники матери, значит… любопытно.

— Сам мало что понимаю.

— Знаешь, — дед встал и отряхнулся. — Дружеский совет: ты бы больше про это никому здесь не рассказывал. Как и про чуйку свою на опасности. Мне в том числе.

— Почему? — я поднялся вслед за Тихоном.

— Потому, что не хочу, чтобы могилу мою потом ворошили.

— И что всё это значит?

— То, что, во-первых, выживать в Локе тебе будет гораздо легче, чем нам всем. А во-вторых… что людям здесь нельзя доверять. Скоро и сам в этом убедишься. Но твоё чутьё тебе врать не должно, так что прислушивайся к нему как можно чаще. Ну, полно болтать, уже совсем стемнело. Пора на отбой.

* * *

Мне спалось крайне тревожно. Всю ночь я ворочался и не мог найти себе места. После очередного бредового сна я проснулся… И увидел Тихона, сидящего на кровати и пристально глядящего на меня странным взглядом.

— Дед? Ты чего не спишь? — обеспокоенно спросил я.

Он не ответил. Молча встал и начал неспешно приближаться ко мне.

— Ты что задумал?

Но Тихон не ответил снова, лишь резким движением кинулся на меня. От неожиданности я не успел ничего предпринять, и он, воспользовавшись моим замешательством, прижал меня к полу и начал душить. Беспомощно побарахтавшись с пару секунд, я всё-таки взял главенство на себя и перевернул его спиной к полу, заломав ему руки.

— Дедуля? Ты чего? Тихон…

Однако он так просто сдаваться не планировал. Он со всей силы вцепился зубами в моё предплечье, прокусив до крови, и я от боли потерял бдительность, чем тот незамедлительно и воспользовался, снова кинувшись на меня.

— Тихон, очнись, что ты творишь? — панически пытался я воззвать к его рассудку.

Но во взгляде деда рассудка не было. Только холодное безумие. Он начал тихонечко смеяться…

Увильнув, я высвободился из его хватки и схватил стул. Когда дед снова кинулся в мою сторону, я ударил его по голове, и тот упал замертво.

От вида беспомощно распластавшегося на полу Тихона мне стало не по себе, и я стёк по стене на пол. Руки неистово тряслись, пульс зашкаливал. Я взялся руками за голову, пытаясь понять, что только что произошло.

Безумный взгляд… странный смех… Тихон говорил, что люди здесь обращаются в существ, подобных тем, что я видел в лесу.

Меня пробрала дрожь…

Я не спал до конца ночи. Стало рассветать. Тело Тихона всё так же беспомощно валялось на полу лачуги, в которой я с ним провёл столько времени…

На этой кровати я лежал, когда он меня притащил на себе волоком из ямы. В углу стола валялась дощечка, на которой он так и не успел дорезать свои узоры. Среди куч склянок и трав лежала недоеденная пачка галет, которую я отдал вчера…

Видеть всё это стало тошнотворно невыносимо. От закипевшей внутри меня злости я резким движением смёл все склянки со стола. Звук разбивающегося стекла гулким эхом резонировал от деревянных стен. Затем я подошёл к куче вещей, наваленных в углу, и начал яростно колотить их ногами, расшвыривая во все стороны. Не успокоился.

Взял рюкзак и топор, накинул шкуру, на которой спал, на спину, выбежал из лачуги. Начал крушить её топором. Крепкая, не поддавалась. От отчаяния вышек к лесу и начал рубить эти мерзкие серые деревья.

Выдохся. Кинул топор. Отдышался. Закурил. Вгляделся в лес, откуда за мной, словно надменно смеясь, наблюдали.

Я ненавидел этот лес. Ненавидел этот чёртов уровень. Ненавидел этот ненормальный мир. Ненавидел Тихона за то, что он сдался этой заразе.

Со злости я поджёг палку и, размахнувшись, закинул её на дерево, которое тут же стало неспешно загораться. Затем огонь плавно перебрался на соседнее. Потом на следующее. Потом ещё.

Я забрался на ближайшую каменистую сопку и сел.

Молча наблюдал, как огонь набирает всё большую площадь поражения.

И пусть эта серость станет хотя бы оранжевой.