— Куда смотришь?

Эхо знакомого голоса заставило меня обернуться. Скульптурно-правильное лицо Риты украшали едва уловимая улыбка и привычный блеск карих глаз.

— На звёздное небо, — жестом я позвал её присесть рядом. Девушка подошла и устроилась на траве, вытянув ноги. — В детстве я мечтал стать космонавтом. Забавно, правда?

Рита рассмеялась, и звук её смеха по своей структуре более походил на колебания утренней росы на ветру.

— Какая заезженная мечта. Мог бы и что-то новое придумать. Я вот, например, пошла против системы и мечтала стать уборщицей в каком-нибудь крутом пятизвёздочном отеле с красными ковровыми дорожками и безумно дорогими номерами.

— Какие-то странные у тебя предпочтения.

— Да, вероятно, звучит смешно, но ты только задумайся. Может, пока я мыла пол в холле, со мной бы здоровалась Анжелина Джоли и звала на чашечку кофе…

— И часто ты зовёшь уборщиц на кофе?

— Но я-то не Анжелина Джоли.

Шелест травы приятно щекотал уши, а ветер обволакивал тело мягким коконом. Я был здесь впервые, но в этом месте так спокойно и уютно, что я бы остался навечно…

— А я всё-таки была права, — вывел меня из приятного транса тихий голос.

— В чём?

Рита придвинулась ко мне, достала у меня из кармана подаренную ей зажигалку и положила мне в ладонь, указав на неё взглядом.

— Жаль, что мы с тобой больше не увидимся. Я буду скучать, Макс.

* * *

Дикий звон в ушах — первое, что я услышал, когда резко распахнул глаза. Я обнаружил себя стоящим у серой стены с ножом в руке возле надорванного кабель-канала. Впился в него глазами, попытавшись сфокусировать затуманенный взгляд, и тут же впал в ступор.

Кабель-канал был пустой. Ни единого намёка на провода.

В памяти резко начали калейдоскопом всплывать кадры последнего, что я запомнил. Кровь. Крики. Хруст костей. Нечто, утаскивающее тело Риты в комнату. Искажённое болью лицо Лёхи. К горлу подступил ком, и, честно, я не понимаю, как смог сдержать его в себе и не проблеваться. Спиной примкнув к стене, я беспомощно стёк по ней вниз и потянулся за сигаретами в карман. Последние три, одна из которых покидает пачку, чтобы наполнить едким дымом мои лёгкие.

Почему я здесь? Отчётливая картинка того, как я резким движением перерезаю провод, рисовалась в памяти. Мать писала, что те, кто делают это, просто… исчезают. А я здесь. Жив? Но если жив, то что из себя представляют эти провода на самом деле и от чего зависит их количество? Ведь по дневникам было очевидно, что это число живых людей и соответственно их линии жизни. Да и смерть Марка это только подтверждает. А теперь, раз я сижу тут и курю, это похоже на какую-то чёртову дичь.

К горлу снова подступило, и в этот раз я сдержаться не смог.

Трясущейся рукой я пытался поднести сигарету к губам, чтобы сделать затяжку. Второй — обнимал коленки. Спустя несколько тяг тремор стих, и меня холодной волной накрыла экзистенциональная пустота. Я сверлил глазами трещину в стене. В голове не было ни единой мысли.

Я докурил, встал и свернул за угол. Туда, где всё произошло.

На полу, залитом потемневшей кровью, лежал побагровевший надорванный рюкзак Самбиста. Чуть поодаль — вывалившийся из него фонарик. Мерзкий запах, окутывавший собой пространство, изнутри разъедал дыхательные пути. В конце коридора всё так же виднелись две двери, одна из которых, промаркированная кровавыми подтёками, была приоткрыта.

Давящий на мозги звон в ушах притих, но окончательно не исчез: теперь он, скорее, напоминал писк. Пока я шёл к двери, подошва неприятно прилипала к полу и воспроизводила гадкий хлюпающий звук. Подобрав фонарик Лёхи, я приоткрыл дверь шире. Петли издали неприятный скрип.

В комнате, куда я попал, темнота была густая, как дёготь. Моим глазам понадобилось немало времени, чтобы к ней адаптироваться, пока я пытался включить измазанный в крови фонарик, не реагирующий на кнопку. По своей сути помещение скорее напоминало какую-то пещеру, чем комнату. Пещеру, уходящую вглубь. И почему-то мне показалось, что где-то впереди едва уловимо раздавалось низкое хриплое дыхание.

Я двинулся на звук осторожными шагами, прощупывая пространство в темноте. Постепенно дыхание становилось ближе. Фонарик предательски не поддавался, и, психанув, я кинул его на пол, после чего — о чудо — он заработал, осветив некоторое пространство впереди.

Теперь там, в глубине помещения, свет отражался от чего-то, напоминавшего два огромных глаза. Я замер, но было поздно. Оно меня заметило и стало неторопливо приближаться.

Существо было огромных размеров и напоминало мордой волка. Животное словно было соткано из самой темноты, являясь её чистым воплощением. Чёрные глаза вытянутой формы прожигали холодом; шерсть, которая по своей структуре напоминала тёмную дымку, будто плавно перетекала в единое целое с темнотой комнаты. Смердело кровью: то ли из пасти, то ли от огромных когтистых лап со слипшимися комками багровой шерсти. Оно подошло ко мне вплотную, обнюхало и… ушло обратно в конец помещения, совершенно потеряв ко мне какой-либо интерес.

— Это же… ты — то, что напало на нас, — зачем-то вслух прохрипел я.

В глубине комнаты я заметил два растерзанных тела, слившихся в единое отвратное месиво, но не нашёл в себе силы увидеть их вблизи. Я развернулся и пошёл прочь, чувствуя на спине обжигающий холодом нечеловеческий взгляд.

Сам не заметил, как оказался возле той самой щели, через которую нас сегодня вошло трое. Попытался пройти сквозь неё… но примерно на середине упёрся в холодную бетонную стену.

Волна отчаяния накрыла меня с головой. Выхода нет.

Я обессиленно упал на пол.

* * *

Не знаю, сколько времени прошло, пока я лежал на полу и пустым взглядом смотрел в дырявый серый потолок. Может, пара часов, может, сутки. Я уснул, а когда проснулся, звон в голове окончательно утих. Где-то вдалеке раздавался стук капель, и каждая из этих капель болезненно отдавалась в висках.

Я собрался с силами. Сел. Закурил.

В пачке осталась последняя.

Слов, чтобы описать ту опустошённость, которую я ощущал, подобрать невозможно. Мне больше не было ни грустно, ни страшно. Мне было просто никак, словно во мне разом пропало всё человеческое: страхи, эмоции, чувства… Хотя чёрт знает, что я теперь такое? Может, я действительно больше не человек? Я же, в конце концов, перерезал тот кабель.

Я резко подскочил, потому что наконец-то, кажется, начал что-то понимать. Значит, люди, перерезавшие кабель, не канули в небытие? Получается, это, наоборот, способ выжить? Но по какой причине, если количество грёбаных проводов действительно равняется количеству живых в коридоре, сейчас их не иначе как ровно чёртов ноль? Неужели эта теория про кабель-канал ошибочна? Или… или я всё же не жив, но теперь существую… в иной форме? Что-то из серии тех идей про то, что после смерти душа остаётся призраком бродить по улицам, не имея возможности контакта с живыми?

— Сюр какой-то, блять, — выругался я вслух.

Ну, с другой стороны, разве чёрная, словно квинтэссенция тьмы, огромная херня с когтями, размером с мои пальцы, голос моей покойной матери или комната, в которой внезапно исчез пацан, найденный потом мёртвым в другом месте — не сюр? Здесь понятие нормы становится как-то чрезмерно относительным.

Странным в моей теории того, что я вступил в свою новую жизнь после смерти, был только один момент. Если я что-то наподобие призрака, сущности, да срать как это называть, то почему я не могу покинуть “Щель”? Что-то я в теориях про загробное существование не слышал про то, что призраки находятся под пожизненным домашним арестом.

Или, может, “Щель” — это и вовсе настоящие врата в Ад, а я сам себя сюда загнал?

Одно я благодаря всплывающим в голове записям дневников мамы знал точно — я далеко не первый, кто перерезал провода. И если я всё ещё существую, плевать, в какой форме, значит, и другие подобные мне должны быть. Не могли же все мои предшественники испариться?

В любом случае, позади меня, там, где мы заходили — теперь нет ничего, только холодный бетон. Значит, иного пути нет, кроме как двигаться вперёд.

Обыскать рюкзак Самбиста — первый и, увы, пока что последний пункт моего импровизированного плана дальнейших действий. Оттащив его на сухой участок бетона, я завалился на пол и принялся выкладывать содержимое в поисках чего-либо стоящего. В целом, ничего полезного там я не нашёл, за исключением, разве что, ножа-бабочки, мотка ниток с иголкой, маркера, бутылки воды, лимитированной дисконтной карты нашего любимого бара (которая, впрочем, теперь никакой практической пользы не несла), а также коробки злаковых батончиков.

— И когда ты успел заинтересоваться правильным питанием, друг?.. — с грустью усмехнулся я.

Лёха с детства был из тех говнюков, которые могли жрать тоннами и всё равно иметь телосложение атлета. Но желудок у него при этом был, как чёрная дыра. Помню, нам было лет по 12, когда у нас в городе открыли первый ресторан фастфуда. Денег у нас, обычной шпаны, не было, а настоящий бургер попробовать хотелось охуеть как сильно. И вот настал звёздный час нашего Самбиста: в первую годовщину с момента открытия заведения устраивалось парное состязание на то, кто сможет съесть больше чизбургеров. Ну и, конечно же, меня он подтянул с собой. Я подобной ему прожорливостью не обладал никогда и восторга относительно участия в конкурсе не разделял, поскольку проигравшие команды сами оплачивали свою трапезу. Но, как оказалось, мой скептицизм был напрасен, ведь Самбист в одну харю заглотил 12 бургеров. Ну и я добавил скромные 3 в нашу командную копилку. Вышли из ресторана мы с набитыми животами и двумя косарями призовых в кармане, а этот бегемот сказал, что, будь его воля, ещё и картошкой по-деревенски с колой бы шлифанул.

С тех пор прошло много времени, Лёха стал активно заниматься спортом и всё больше набирал мышечную массу, ну а жрать стал, кажется, только больше.

— Никогда я этого не говорил, но славным ты был парнем, хоть иногда я тебя и совсем не понимал. Ты всегда был готов прийти на помощь… и даже в последние секунды своей жизни ты снова меня спас. Покойся с миром, Самбист… Земля тебе металлоломом, друг.

Я сглотнул подступивший к горлу болезненный комок, убрал вещи обратно в рюкзак и, закинув его за спину, снова заглянул в ту самую злополучную комнату-пещеру.

Встретил меня всё тот же холодный взор двух чёрных глаз. Я собрал волю в кулак и подошёл к этому нечто, что убило моих друзей. Заглянул ему в глаза.

Интереса у него я по-прежнему абсолютно не вызывал. Почему это существо атаковало моих друзей, но сейчас абсолютно безразлично ко мне? Это связано с тем, что я перерезал кабель? Оно меня явно видит, но не выказывает ни капли агрессии в мой адрес.

Попытаться убить его, что ли? Но из оружия у меня только нож-бабочка…

Смерив меня ледяным взглядом, существо уложило голову на лапы и уснуло, посапывая, словно котёнок.

Не в силах больше терпеть трупный смрад, я вышел из комнаты и побрёл куда глаза глядят. В эту пещеру я решил больше не возвращаться.

* * *

Возможно, если бы после входа в «Щель» мы двинулись направо и обошли стороной эту бетонную лестницу в пасть к Дьяволу, всё сложилось бы иначе. За поворотом нас бы ждали коридоры серых стен идеальной гладкости, сплетающиеся в лабиринт с кучей развилок, по которому я сейчас и бродил. Периодически попадались источники света в виде настенных лампочек наподобие тех, что используют в пещерах. Поблуждав некоторое время, я от скуки начал намечать карту на найденном в кармане старом чеке.

Чтобы не заблудиться, безопасности ради (хотя, на самом деле, чёрт знает, что здесь безопасно, а что нет) я двигался, всегда придерживаясь правой стены. Всё местное пространство представляло собой бесконечные бетонные арки прямоугольной формы. Заходишь в комнату, а там ещё несколько таких же проходов. Тем не менее, большинство из них заканчивалось комнатой-тупиком, и я возвращался обратно.

Часов через пять бесцельных блужданий я совершенно выбился из сил и решил устроить отдых. Я подошёл к очередной арке, которая на вид была меньше остальных, и осветил её фонариком. Сбоку на стене красовалась глубоко выцарапанная отметка в виде крестика и надпись «привал».

Привал? Кажется, я видел в дневниках матери какие-то записи об этом месте. Если помню правильно, то…

Я зашёл и нащупал на стене выключатель. Комнату осветило больнично-тусклым светом.

Как я и предполагал.

Мать писала о бетонных джунглях, где она и её группа обосновали себе точку общего сбора. Вроде бы, здесь они хранили инвентарь, медикаменты, что-то исследовали, ну и просто-напросто восстанавливали силы. И, к счастью, мне повезло на это убежище наткнуться.

Комната была достаточно широкая. Слева у стены располагалось семь серых от пыли раскладушек, справа — два стола, к одному из которых даже был придвинут стул. За столами стоял явно сколоченный на скорую руку широкий шкаф без створок, в котором на практически пустых полках валялись всякие мелочи наподобие канцелярии, блокнотов, маленькой аптечки и большой коробки с остатками запаса еды в виде тушёнки, бутылок воды, старых армейских галетов и прочей гадости. Приятным бонусом оказалась полупустая бутылка виски, которую я сразу же припрятал на будущее в рюкзак, словно бы опасаясь, что кто-то её может у меня забрать. У входа, под выключателем, валялся огромный тканевый мешок с кучей разных склянок и прочего барахла. Но что меня заинтересовало больше всего — возле дальнего правого угла откуда-то из стены лился небольшой ручеёк воды и утекал в маленькую дырку в полу. Угол был обложен кирпичом, и это намекало на то, что не только у меня при виде этого ручейка возникла мысль об импровизированном душе.

Я умыл лицо и руки — на больше не хватило сил —, кинул рюкзак на пол и, даже не выключая свет, завалился на самую дальнюю от входа раскладушку спать.