Чёрна обернулась резко, почти вслепую, уже занося над головой скользкий от воды булыжник.

В первый миг она была уверена, что это шурах. Один из рогатых всё-таки сумел обойти её сзади, подобрался неслышно, как они и умели, и теперь оставалось только выбрать, как умереть. Быстро — здесь, в холодной воде, с разбитой головой нападавшего у ног, или потом, в их логове, где смерть наверняка придёт не сразу и не будет милосердной.

Она не знала, насколько правдивы были истории, которыми в роду пугали детей. Шурахами стращали у костров, о них шептались женщины, ими заставляли непослушных малышей не отходить от стоянки, но Чёрна больше не могла считать эти рассказы сказками. Рогатые были здесь. Настоящие. Живые. Вон они стояли в воде и на берегу, с размалёванными лицами, с костяными серпами, с чужими поясами на бёдрах и с тем ленивым звериным вниманием, от которого хотелось содрать с себя кожу.

Она слишком живо представила, что будет дальше, если её схватят. Представила руки, верёвки, тёмные пещеры, смех, запах крови и дыма, чужие зубы над своим лицом. И потому пальцы её сжались на камне так крепко, что ногти заболели.

Но за спиной стоял не шурах.

Кто-то был там, да. Совсем близко. Только меньше всего этот кто-то походил на рогатых людоедов из предгорий. Молодой парень, высокий, узкий в плечах, в непонятной одежде землистого цвета, мокрой и блестящей под солнцем. Вода стекала с него ручьями, с волос, с лица, с рукавов, но странная ткань не висела лохмотьями, не липла складками, как обычная одежда, а плотно обтягивала тело, будто была второй кожей.

Чёрна замерла — не от облегчения, скорее от нового, непонятного страха.

В нём было что-то неправильное. Чужое. Не такое, как в людях её народа, не такое, как у Быстрых Лисиц, и уж точно не такое, как у шурахов. Он словно пришёл не из леса, не с горы и не из соседней долины, а из места, которому вообще не полагалось существовать.

«Откуда он взялся?»

Она точно знала: за спиной никого не было. Ещё миг назад она видела пустую воду, камни, брызги, тень от скалы. Потом подняла глаза к водопаду, откуда грохотала белая пена.

«Упал сверху? С горы? Но как остался жив?»

Парень поднялся на ноги. Двигался он странно — быстро, собранно, без суеты, будто не понимал, что вокруг смерть, и будто трое шурахов, загнавших двух беглянок в озеро, не были для него угрозой.

Чёрна снова оглянулась на рогатых.

Те тоже замешкались. Один стоял по пояс в воде перед ней, ещё двое по берегам, отрезая путь. Они хмурились, переглядывались, каркали что-то друг другу на своём поганом языке, но радости узнавания в их лицах не было. Значит, парень не с ними. Это было единственное, что Чёрна поняла наверняка.

«Ну что же. Сегодня у шурахов будет на одну жертву больше».

И тут парень заговорил.

Чёрна с Малкой одновременно обернулись к нему. Он стоял с поднятой рукой, мокрый, прямой, как вбитый в дно шест, и говорил на языке, которого Чёрна никогда не слышала. Голос у него был странный: ровный, мелодичный, почти певучий. В нём чувствовалась просьба, хотя слов она не понимала.

Он смотрел то на девушек, то на шурахов, будто ждал ответа.

Рогатый, стоявший перед Чёрной, вдруг заливисто расхохотался. Смех у него был мерзкий, хриплый, похожий на карканье вороны, подавившейся костью. Он что-то выкрикнул соплеменникам, потом шурах с берега поманил парня рукой.

И тот пошёл.

Чёрна невольно втянула воздух сквозь зубы.

Он пошёл прямо к шураху. Спокойно, почти послушно, словно не видел копья, не видел костяного серпа, не видел ехидной улыбки под рогатым шлемом.

«Глупец. Или он верит, что ему оставят жизнь?»

Зря она понадеялась. Ругнулась про себя так зло, что даже страх на миг отступил. С чего она вообще решила, что может случиться чудо? Всю жизнь после смерти матери она выживала сама. Молчала, терпела, смотрела под ноги, берегла силы, не ждала милости ни от людей, ни от духов. Почему же сейчас, когда шурахи оказались рядом, когда Малка дрожала у неё за плечом, а берег был отрезан, она вдруг поверила, что кто-то придёт и поможет?

Никто не приходил. Никто не защищал рабынь без имени.

Чёрна отвернулась от странного парня, снова следя за ближним шурахом, чтобы тот не сумел подойти вплотную. Она ждала короткого крика, удара, плеска тела в воду. Но вместо этого увидела, как надменная улыбка на лице рогатого медленно сползает, сменяясь сначала непониманием, а потом злым оскалом.

Он больше не смотрел на неё.

Шурах резко схватился за лук, стал натягивать жилу, и Чёрна, не понимая почему, снова обернулась.

На берегу стоял парень, а у его ног лежал шурах.

Рогатый шлем-череп откатился в сторону. Копьё валялось рядом. Сам шурах корчился на камнях, хватал воздух ртом и никак не мог подняться, хотя крови Чёрна не увидела.

Она открыла рот и не сразу вспомнила, как дышать.

«Почему он не подобрал копьё? Почему не добил?»

Второй шурах уже бежал к нему с противоположного берега, срезая путь по мелкой воде. Он ревел так, что голос его пробивался даже сквозь шум водопада. Замахнулся. Копьё полетело вперёд, быстро, точно, с тяжёлым свистом.

Чёрна была уверена, что сейчас оно войдёт парню в грудь.

Но копьё ушло мимо.

Парень изогнулся так, будто в нём не было костей. Его силуэт на миг смазался, словно солнце дрогнуло на мокром камне, и древко, вспоров воздух там, где секунду назад было его тело, улетело в кусты. Шурах взревел ещё громче, выхватил костяной серп и бросился вперёд.

Дальше Чёрна не поняла ничего.

Вот шурах прыгнул на него, широко разинув пасть. Вот уже лежал у его ног и выл от боли, скребя пальцами землю.

Парень снова не добил. Не взял оружие, не отступил, не побежал — просто стоял.

Вжух.

Стрела рассекла воздух. Шурах с луком, оставшийся в воде, наконец выстрелил. Чёрна даже не успела крикнуть. Стрела должна была попасть, потому что с такого расстояния промахнуться было невозможно, но парень опять сместился раньше, чем она поняла куда. Будто знал, где пролетит смерть.

Вторая стрела. Третья.

Каждый раз он уходил в сторону ровно настолько, насколько нужно. Не больше. Не меньше. Рогатый стрелок распалялся всё сильнее, лицо его перекосилось от ярости, пальцы дёргали жилу поспешно, уже без прежней уверенности.

И тогда Чёрна поняла, что должна делать.

Не подумала даже, а именно поняла всем телом, как зверь понимает, куда прыгнуть из огня. Она отпустила свой булыжник, нагнулась, нащупала на дне другой камень — плоский, тяжёлый, удобный — и, не делая резких движений, стала заходить шураху за спину.

Тот так и не понял, что его убило.

Камень ударил в рогатый шлем с глухим хрустом. Чёрна почувствовала этот хруст ладонью, плечом, зубами. Защита не спасла. Шурах дёрнулся, выронил лук, ткнулся лицом в воду, и даже если не умер сразу, то, плавая задом кверху, должен был захлебнуться.

Чёрна тяжело дышала, всё ещё сжимая камень. Потом подняла глаза.

Парень смотрел на неё.

В его взгляде было что-то, чего она не ожидала увидеть. Удивление? Осуждение? Непонимание? Он нахмурил чёрные брови и смотрел не так, как смотрели мужчины рода, когда рабыня бралась не за своё дело. И не так, как смотрели шурахи на добычу. Он будто пытался понять, что только что произошло и почему она сделала именно так.

Один из лежавших шурахов зашевелился. Он отполз на карачках, схватил копьё, поднялся, шатаясь, и лицо его превратилось в маску безумной ярости.

Малка вцепилась Чёрне в руку.

— Идём! — выдохнула она и потянула к берегу.

Чёрна не сопротивлялась. Вода липла к ногам, одежда тянула вниз, сердце стучало в горле, но она пошла. К парню. К тому, кто не был шурахом, кто падал с водопада и не разбивался, кто уходил от стрел так, будто стрелы его боялись.

— Это дух, — шептала Малка, не отпуская её. — Он не злой. Слышишь? Не злой.

— Дух? — так же тихо спросила Чёрна.

— Древний дух. Мама говорила, что духи воинов могут одним взмахом копья сразить многих. И стрелы их обходят, и копья об них ломаются, и…

Она не договорила.

Безрогий шурах, тот самый, что поднялся с копьём, красиво перевернулся в воздухе и рухнул на камни с таким криком, что у Чёрны по спине прошёл холод.

— Но чей это дух? Вашего рода? — спросила она, не сводя глаз с парня.

Малка только сильнее сжала её руку.

Они почти добрались до берега, когда второй шурах, воспользовавшись тем, что парень стоял к нему спиной, вскочил. В руке у него блеснул изогнутый костяной кинжал.

— Сзади! — вскрикнули обе.

Чёрна вскинула руку, словно могла остановить нападавшего.

Удар пришёлся в спину парня. Тот вздрогнул, но не упал. Развернулся резко, одним движением, и ударил с разворота. Шурах отлетел, но Чёрна уже не видела, чем всё кончилось.

Она метнулась к лежавшему копью.

В голове не осталось мыслей. Только одно: успеть, пока рогатые добьют его. Успеть, пока снова не схватят её. Успеть, потому что очередной смерти за один день ей уже не хотелось ждать покорно.

Пальцы сомкнулись на древке. Чёрна вскочила, развернулась, и руки сами, почти без её воли, ткнули копьём в первую размалёванную рожу. Наконечник вошёл в горло. Шурах захрипел, схватился за древко, глаза его полезли наружу.

Рядом мелькнула вторая рожа, с намалёванным на лице черепом. Чёрна ударила снова, ниже, в грудь. Попала туда, куда хотела. Шурах засучил ногами, ухватился за копьё обеими руками, но она подалась вперёд всем телом, чувствуя, как наконечник уходит глубже.

Малка отдёрнула её только тогда, когда оба шураха уже не шевелились.

Чёрна отпустила древко. Посмотрела на Малку, потом на парня, стоявшего рядом, и вдруг замерла окончательно.

Теперь, когда смерть отступила хотя бы на несколько шагов, она смогла рассмотреть его лучше. Лицо молодое, чужое, слишком гладкое для воина, но взгляд внимательный. Одежда непонятная, без швов там, где они должны быть, без завязок, без пояса, без привычных складок. А в правом ухе у него торчало что-то маленькое и странное.

Чёрна вздрогнула, когда в этой вещи появились огоньки.

Синий и зелёный. Они будто выглянули, дразня, и снова спрятались.

«Быть того не может».

Таких людей не бывает. Не может быть человека, который падает с горы, не разбивается, не боится стрел, и носит в ухе светляков.

Малка была права: перед ней стоял дух.

Чёрна посмотрела на мёртвых шурахов, и из неё помимо воли вырвался короткий, почти беззвучный смешок. Рогатые так и не поняли, с кем связались. Только почему он не добил их сам? Оставил ей? Им? Проверял, смогут ли?

Она покосилась на Малку.

Нет, эта бы не смогла. Мелкая ещё, хоть и свободная. Смелости в ней хватало, но рука дрогнула бы. Не то что её мать Веда, которая могла вломить палкой любому родичу, если считала себя правой. Веду боялись. А эта стояла рядом, держалась за край Чёрниной мешковины и смотрела на духа с таким видом, будто страх и любопытство дрались в ней насмерть.

Дух распрямил плечи. Вытянулся, словно палку проглотил, приложил сжатый кулак к груди и снова заговорил.

Чёрна слушала, ничего не понимая. Он говорил всё так же певуче, красиво, будто слова у него были не словами, а звуками ручья на камнях. В них слышался порядок, смысл, даже требование, но смысл этот не давался.

— Ты знаешь этого духа? — тихонько ткнула она Малку локтем. — Что он говорит?

— Не знаю я, — пискнула та. — Мама про таких не рассказывала. И я не понимаю. Он будто поёт.

— Может, заговор какой?

— Может.

— А о чём с духами вообще говорят?

Малка задумалась, не сводя глаз с парня.

— Мама говорила, что можно защиты просить. От сглаза, от болезни, от дурной дороги. Добрые духи иногда выводят, если заблудишься. Могут зверя отогнать. Могут сон послать.

— А зачем он так стоит? — Чёрна кивнула на сжатый кулак у груди. — Ритуал?

— Не знаю. Похоже.

Дух замолчал. Опустил кулак, встал свободнее и стал ждать.

Это ожидание оказалось хуже речи. Чёрна вдруг почувствовала себя глупой, грязной, босой, в мокром резаном мешке, перед существом, которое только что спасло им жизнь и теперь, наверное, ждало правильных слов.

— Делать-то что? — прошипела она. — Ты дочь Веды. Вы с духами общаетесь.

— Не знаю я! — Малка мотнула головой. — Мать заговорам учила, травам, амулеты нашёптывать. А чтобы так, с самим духом во плоти говорить, не учила.

Чёрна поняла, что толку от Малки сейчас не будет, и попыталась вспомнить, как стоял дух. Выпрямилась, расправила плечи, сжала кулак и приложила его к груди.

Вроде всё правильно.

Но дух, увидев это, нахмурился.

«Что не так?»

Малка посмотрела на Чёрну и тоже повторила жест. Дух переводил взгляд с одной на другую, рассматривал их так внимательно, что у Чёрны пересохло во рту.

— Помоги, дух лесной, — вдруг выпалила Малка на одном дыхании. — Помоги дорогу найти, родичей спасти от участи страшной, если живы. Прошу тебя, помоги. Дары принесу, отблагодарю, век помнить буду.

Чёрна только рот открыла. Закрыла. И тут её будто кто-то толкнул в спину.

— Помоги, дух лесной, — сказала она торопливо, пока не передумала. — Помоги от родичей весточку получить. Все они в мире том. Знать хочу, можно ли вернуть их: мать, отца и братьев. Помоги. Дары принесу, отблагодарю.

Она закончила и с укором глянула на Малку. Видала, мол, тоже могу с духами говорить.

Дух выслушал. Постоял ещё немного, поглядел на них своими странными тёмными глазами, а потом, не сказав больше ни слова, развернулся. Перешёл озеро на другой берег и исчез в зарослях, оставив девушек одних с тремя мёртвыми шурахами.

Малка сразу съёжилась.

— Ты чего? — спросила Чёрна.

— Обидела ты его.

У Чёрны внутри всё неприятно провалилось.

— Чем?

— Не стоило про мир духов спрашивать. Не любят они этого. Мать говорила, что не дело это — у духов про них самих выведывать. Могут пакость устроить. Или со света сжить особо любопытных. Такое только шаманам позволено.

Чёрна побледнела. На ровном месте обидела духа, который спас их от смерти, а может, и от участи похуже смерти.

— Так я же не знала, — пробормотала она. — Меня с духами говорить никто не учил.

— Не дело добрых духов обижать, — вздохнула Малка, но тут же осторожно добавила: — Хотя, может, обойдётся. Не показался он злобливым.

Она нагнулась, подняла костяной нож, похожий на короткий серп, попробовала пальцем остроту, покрутила в руках и протянула Чёрне.

— Делать-то что будем?

Чёрна огляделась. Вода у берега уже розовела от крови. Шурахи лежали там, где упали, уродливые и страшные даже мёртвые. Она выдернула из одного копьё, с усилием, чувствуя, как древко скользит в ладонях.

— Почему дух трофеи не взял? — спросила она.

— А зачем ему? — удивилась Малка. — И трофеи эти не его. Всех шурахов ты упокоила. Твои это трофеи. Добрые духи чтут законы леса. Мама говорила, они могут человека проверить: подкинут чужую вещь и следят незримо, возьмёт или нет.

— И что?

— Если не возьмёт, помогут. Удачу на охоте пошлют или от болезни избавят.

— А если возьмёт?

— Накажут.

Малка подняла второй костяной нож и снова протянула Чёрне. Взгляд у неё был такой, будто нож этот жёг ей пальцы и одновременно страшно нравился.

— Себе возьми, — сказала Чёрна.

Малка замерла.

— Можно?

— Бери. У меня уже есть.

Она видела, как Малке хочется оставить нож, и видела, как та боится разгневать духов, взяв чужое. Но если трофеи теперь Чёрнины, то она могла отдать. Не жалко. Копьё у неё есть, нож есть, а Малка без оружия совсем беспомощна.

Тогда девочка отложила нож в сторону и побежала вдоль озера туда, где вода уходила дальше, становясь той самой рекой, возле которой они раньше делали стоянки. У берега лежал лук, прибитый течением к камням. Малка подняла его, потрогала тетиву, потом забежала в воду к телу шураха, застрявшему между камней. Повозившись, сняла с него колчан и пояс, принесла всё Чёрне и протянула с таким нескрываемым сожалением, что та едва не усмехнулась.

Пояс был велик. Очень велик. Но Малка ловко подтянула его, затянула узлом, и впервые за долгое время Чёрна почувствовала себя почти свободной.

Рабам пояса не полагались. Обувь, оружие, как и имя, были привилегией свободных.

Пусть на ней всё ещё был резаный мешок, грубый, мокрый, грязный, но стоило обвязаться поясом, как мешок стал похож на платье. Плохое, дырявое, жалкое, но всё же платье свободной женщины, а не тряпка на скотине.

Малка подошла к другому мёртвому шураху, указала на его пояс и спросила:

— Можно?

Чёрна кивнула.

Девочка сняла пояс, подпоясалась сама, и вдруг выпрямилась, будто стала выше. Теперь любой, кто увидел бы их издали, понял бы: перед ним не рабыни. Перед ним две свободные девушки, пусть босые, мокрые и перепуганные, но с оружием и поясами.

Малка тоже это почувствовала. Уши у неё покраснели.

— Скажи, — тихо спросила она, — ты помнишь своё имя? То, что было у тебя раньше. До того… ну, в твоём роду.

Чёрна посмотрела на неё долго.

— Сола, — сказала она наконец. — Имя, данное мне при рождении, — Сола. И я рада, что ты сама спросила.

Малка села прямо на камни. В глазах у неё блеснули слёзы.

— Мне две руки зим и вот, — она показала четыре пальца. — Мама говорила, что в конце лета я получу взрослое имя. И она подберёт мне мужа.

Она не выдержала и тихо расплакалась.

Сола смотрела на неё, и сердце, которое, казалось, за годы рабства научилось каменеть, вдруг сжала старая тоска. Малка была старше, чем Сола в тот день, когда у неё отняли всё. Но сейчас в этой сопливой, упрямой, свободной девчонке Сола увидела себя. Такую же оставшуюся без рода, без матери, без защиты, только ещё не до конца понимающую, насколько жестоким может быть мир.

Руки сами протянули лук.

— Держи. Бери, пока не передумала.

— Но…

— Я всё равно не умею им пользоваться. А ты вроде понимаешь.

Она почти насильно втиснула лук Малке. Подарок сразу отвлёк ту от слёз. Малка всхлипнула, провела ладонью по дереву, осмотрела изгиб, натяжение, концы. Теперь уже по-хозяйски. Потом вскочила и стала быстро, но аккуратно снимать тетиву, уперев один конец лука в землю и навалившись всем весом.

— Зачем снимаешь? — удивилась Сола.

— Дядька Гром рассказывал про луки. Нельзя их с тетивой таскать, особенно мокрыми. Потом кривые будут и стрелы слабо полетят.

Она смотала жилу, закрепила её на поясе, нацепила колчан и, оглядевшись, побежала искать стрелы, которыми шурах стрелял в духа. Вернулась уже с заметно пополневшим колчаном.

Некоторое время они сидели молча.

Каждая думала о своём. Сола смотрела на небо. Солнце клонилось к горизонту, свет становился тяжёлым, жёлтым, но вдали уже тянулась чёрная полоса. Она нахмурилась. Такое небо она видела и раньше. Непогода шла быстро, и в ней было что-то недоброе.

А у них не было ни дома, ни костра, ни крыши, ни еды.

Дух ушёл.

Что делать дальше, Сола не знала.

— Нам нужно найти укрытие, — сказала Малка, будто прочла её мысли. Она тоже смотрела в небо. — И от этих надо уйти. — Девочка кивнула на тела. — Их, наверное, будут искать. Когда найдут, лучше бы нас здесь не было.

Сола понимала, что пигалица права. Она решительно поднялась.

— Тогда пойдём.

— Куда? — Малка уставилась на неё.

Сола огляделась, будто в попытке увидеть хоть какую-то подсказку.

— Назад нельзя. В земли твоего рода сейчас идти — самоубийство. Шурахи рыщут везде. Да и волки.

От воспоминания её передёрнуло.

— Вдвоём мы не дойдём. А если и дойдём, кто я там? — Она посмотрела Малке прямо в глаза.

Та опустила голову. Поняла.

Родичи не посмотрят ни на пояс, ни на оружие. У Солы за спиной нет рода. Нет мужчины, который назовёт её своей. Нет матери, которая вступится. Для них она была Чёрной. Рабыней. Собственностью. Вернут в хлев, отберут трофеи, накажут, а может, и убьют, чтобы не принесла беду.

А одной идти в лес — это почти то же самое, что сразу перерезать себе руки острым камнем или залезть в петлю.

Но в петлю Малка не хотела.

— Нет нам хода назад, — сказала Сола. — Мне уж точно. Лучше в лесу жить буду, чем снова рабыней стану. Не жизнь это. Лучше смерть. Жаль, что раньше не поняла. Боялась.

Она посмотрела на гору и вспомнила слова Грома: падение звезды видели многие племена, и многие рискнут, не побоятся пойти и взять. Если сюда придут люди, если встретят их, то быстро выяснят, кто есть кто. Малку, может, и вернут Быстрым Лисицам. А её? Что ждёт Солу? Если на месте не прирежут, уже можно считать, что повезло. Да и повезло ли?

Нет, уходить надо. Только куда?

Для начала следовало переждать непогоду. Потом думать дальше.

— Пойдём туда. — Сола указала на кусты, в которых исчез дух. — Поищем укрытие.

О своих мыслях она Малке не сказала. Вдруг та передумает. Вдруг решит, что лучше вернуться к своим. Одной Сола тоже не хотела оставаться в лесу, каким бы гордым ни было слово «свобода».

Вскоре о себе напомнила другая беда. Живот у Солы выдал такую громкую трель, что обе переглянулись.

Припасов не было.

В вещах шурахов они нашли сушёное мясо, но брать его не стали. Перед глазами слишком свежо стояло их пиршество, кровь на руках, и тела мёртвых охотников. Сола не знала, чьё это мясо, и знать не хотела. Взяли только грубые кожаные бурдюки, долго споласкивали их в озере, морщась не от запаха, а скорее от отвращения к бывшим хозяевам, потом наполнили водой.

Вдоль горы, у склона, лес был не таким густым. Деревья росли редко, между ними тянулись каменистые прогалины, заросли кустов, влажные впадины, где земля пружинила под ногами. Примерно через час пути им попалась дикая яблоня. Плодов на ней было много, но все мелкие, зелёные, кислые до судороги в челюсти. Есть хотелось так, что обе глотали бы их не разжёвывая, если бы могли.

Малка распустила нить с края своего платья и, протыкая палкой грибы, стала нанизывать их один за другим. Сола тоже потянулась к крупному серому грибу, попавшемуся у корня дерева.

— Стой! — Малка резко одёрнула её. — Этот ядовитый.

Сола убрала руку.

Рабам не доверяли собирать грибы. Рабам доверяли таскать воду, месить глину, чистить шкуры, терпеть побои и молчать. Опыта у неё не было. И она ещё раз подумала, что не зря спасла Малку. Одна Сола вполне могла бы съесть такой гриб, даже не задумавшись, и умереть где-нибудь под кустом, свободная, но глупая.

— Ветер стих, — вдруг сказала Малка.

Сола подняла голову.

Лес действительно притих. Не так, как затихает к вечеру обычный лес, когда птицы меняют голоса, а звери выходят на тропы. Нет. Тишина стала тяжёлой, настороженной. На солнце, близившееся к закату, наползла чёрная туча, и мир вокруг быстро потускнел. Краски выцвели, трава стала серой, камни и лица — бледными.

Вдали сверкнула первая молния. Через несколько ударов сердца докатился глухой раскатистый гром.

Обе поёжились. Такое они уже видели. И обеим стало неуютно от воспоминаний, которых лучше было не трогать.

— Идём, — сказала Сола, подтолкнув Малку в плечо.

Они ускорили шаг. Но, как назло, ни навеса, ни расщелины, ни поваленного дерева, под которым можно было бы переждать непогоду, не попадалось. Лес редел у склона, зато камень поднимался гладко и неприветливо, не давая ни щели, ни уступа.

Снова сверкнуло. На этот раз ближе.

Громыхнуло так, будто по небу прокатили огромный валун, и с неба полилось.

Первые капли были редкими, тяжёлыми, ледяными. Они впивались в кожу, как иглы. Через несколько мгновений редкие удары сменились сплошной стеной воды. Ливень накрыл всё вокруг разом, стёр деревья, скалы, тропу. Идти стало почти невозможно. Холодная вода вытягивала из тела остатки тепла, заливала глаза, превращала землю под ногами в скользкую жижу. Ветер ударил сбоку, потом в лицо, потом словно закрутился вокруг, пытаясь сорвать с них мокрые тряпки.

На десять шагов нельзя было ничего разглядеть.

Небо грохотало без передышки.

Сола схватила Малку за руку, боясь потерять её в этом безумии. Они шли, уже не разбирая дороги, почти на ощупь, спотыкаясь о корни, ударяясь коленями о камни, продрогшие, голодные, усталые до дрожи.

— Дух великий, дух добрый, — стуча зубами, почти на взрыд причитала Малка, — тебя прошу, помоги не сгинуть в дороге, помоги кров найти. В ноги поклонюсь, чтить буду как мать, как отца, не отвернись, спаси.

Под грохот небес и шум ливня Сола едва слышала её, но тоже зашептала. Повторяла, сбиваясь, пропуская слова, не зная, правильно ли произносит просьбу. Повторяла не потому, что верила, а потому что иначе страх заполнял бы её изнутри.

И вскоре это помогло — слова начали сплетаться в рваный ритм, странный, ломаный. Они не согревали, не делали шаги легче, не могли разогнать тьму, но страх отступал. Ветер, ливень, гром больше не пугали, холод уже не так обжигал кожу, а ноги продолжали идти, будто сами помнили, что останавливаться нельзя.

Потом Малка упала — утянула Солу за собой, и обе рухнули в грязь. Сола попыталась подняться, но руки скользили, колено дрогнуло, и она снова упала, ударившись плечом о камень. Малка лежала рядом, не отпуская её ладони.

Они были обречены — отданные на растерзание бушующей природе, такие маленькие, такие жалкие и ненужные, как два упавших листа под ногами великана.

Дух не пришёл.

Не помог.

Не спас.

Молния вспыхнула особенно ярко. Совсем близко, будто прямо над головой. Бледный свет разорвал стену ливня, высветил склон горы, мокрые деревья, белые струи воды, бегущие по камню. И в этом мертвенном свете Сола увидела у основания скалы чёрное пятно.

Всё погасло.

Грохот ударил следом, такой сильный, что земля под телом дрогнула.

Сола моргнула, не сразу понимая, что видела. Новая вспышка снова оживила мир, снова выхватила из тьмы гору, бледную, высокую, мокрую, и чёрное пятно у её основания осталось на том же месте. Оно не двигалось с тенями. Не меняло формы. Будто издевалось над небесами, портило их безжалостную картину своим присутствием.

Пещера, — поняла Сола.

Или лаз.

Да даже просто углубление в камне, — этого было достаточно.

Сола дернулась, собрала последние силы и поднялась на колени. Потом на ноги. Тело дрожало так сильно, что зубы стучали, руки ходили ходуном, мокрая одежда тянула, а вода с неба давила вниз, но она ухватила Малку за платье и потянула.

— В-вставай.

Голос охрип. В нём не осталось силы, но Малка услышала. Или почувствовала.

— Вставай, — повторила Сола. — Т-там… там. Впереди. П-пещера.

Она перекинула руку Малки себе через плечо и почти силком понесла её, сама еле переставляя ноги. Каждый шаг давался так, будто земля держала их за ступни. Вода хлестала по телу, ветер толкал обратно, молнии вспыхивали всё чаще, а чёрное пятно то исчезало, то появлялось снова, как единственный ориентир, который ещё не успели отнять.

Пещера встретила их зияющим провалом.

Едва зайдя внутрь, они рухнули. Но Сола заставила Малку отползти дальше, за поворот, к одной из стен, туда, где ветер уже не мог дотянуться до них напрямую. Они упёрлись спинами в холодный камень и обнялись инстинктивно, без стыда, без слов, просто пытаясь удержать друг в друге остатки тепла.

Снаружи ревел ветер.

Он выл, стонал, бился о вход, словно хищник, потерявший добычу. Вода лилась сплошной стеной, гром перекатывался по небу, и из-за этого Сола не сразу услышала тихий звук, доносившийся из глубины пещеры.

Клац.

Потом снова.

Клац.

Монотонный. Размеренный. Повторяющийся через равные промежутки. Сквозь шум дождя его было почти невозможно различить, и всё же, когда ухо наконец зацепилось за него, забыть уже не получалось.

Будто камень ударялся о камень.

Клац.

Клац.

Сола затаила дыхание.

Тьма, окутавшая их, расступилась, пронзённая новой вспышкой молнии. Бледный свет ворвался внутрь, скользнул по каменным стенам, отразился холодным блеском в чёрных бусинах нечеловеческих глаз и на миг выхватил из мрака огромную чёрную морду.