С утра они шли вдоль реки, и это оказалось куда проще, чем продираться через чащу, где каждая ветка норовила хлестнуть по лицу, корни цепляли ноги, а под мхом прятались ямы, гнилые стволы и скользкие камни. Река, спускаясь с гор, будто сама указывала дорогу. Она шумела, то и дело исчезая за плотной стеной кустарника, то снова открываясь между деревьями серебристой полосой. На поворотах вода с силой билась о валуны, белела пеной и несла вниз мелкие ветки, листья, траву и жёлтую пыльцу.

Идти вдоль берега было легче даже рабыням.

Чёрна шагала, пригнувшись под тяжестью корзины, и старалась держаться так, чтобы не попасть под руку Дарину или Болоту. Невольки рядом уже не было привычной усталой тени: после ночи она шла ещё тише обычного, с потухшим лицом и взглядом, в котором не осталось ничего, кроме желания не упасть. Сиротка, самая младшая, то и дело спотыкалась, но пока держалась. Сегодня их почти не били. Не из жалости, конечно, а потому что мужчины сами шли напряжённые, часто переглядывались и поглядывали на серый склон горы, который с каждым часом становился всё ближе.

К вечеру они почти добрались до подножия.

Гора уже не казалась далёкой стеной за лесом. Она поднималась совсем рядом, тяжёлая, мрачная, с тёмными трещинами и осыпями, будто огромный зверь лежал под шкурой земли и только делал вид, что спит. Там, выше, где вчера огненная звезда задела скальный зубец, всё ещё виднелась светлая полоса свежего обвала. Даже с расстояния она отличалась от старых осыпей: камень там был новый, сырой, светлый, не успевший потемнеть от дождей и ветра.

Молодые охотники смотрели туда с плохо скрываемым нетерпением.

Вихор несколько раз пытался заговорить о небесном железе, но Гром обрывал его коротким взглядом. Струг, напротив, молчал, хотя молчание это было не спокойным, а жадным. Он то и дело трогал наконечник своего копья, будто уже представлял себе бронзовый нож, который можно будет выменять за небесный камень. Дарин шёл хмурым. Болот поглядывал по сторонам чаще обычного.

Чем ближе они подходили к горе, тем мрачнее становились лица опытных охотников.

Причина обнаружилась на одной из звериных троп, ведущих к водопою.

Гром первым заметил следы. Он поднял руку, останавливая всех, присел на корточки и долго смотрел на влажную землю возле самой воды. Потом молча провёл ладонью над вмятиной, где в мягкой грязи отпечаталась огромная лапа. След был старым не больше чем на полдня. Вода ещё не успела размыть края, а в глубине отпечатка блестела тонкая плёнка влаги.

— Хозяин леса, — тихо сказал Болот.

Мужчины подошли ближе. Вихор хотел наклониться, но Гром, не оборачиваясь, вытянул руку и остановил его.

— Не топчи.

След был таким большим, что Чёрна, стоявшая чуть позади, невольно посмотрела на собственную ладонь и тут же спрятала её в складках мешковины. Даже издалека было видно: зверь, оставивший такой отпечаток, не был ни волком, ни обычным медведем из тех, о которых рассказывали у костра. Это был старый хозяин, тот самый, чьё имя охотники произносили неохотно и обычно после этого сплёвывали через плечо.

Гром поднялся и осмотрел деревья. На стволе ближайшей сосны темнели застарелые следы когтей, уходящие выше человеческого роста. Кора была содрана широкими полосами, древесина давно подсохла, но сами борозды всё равно выглядели так, будто зверь оставил их не для игры, а чтобы все, кто войдёт на эту землю, знали: это его земля.

Гром покачал головой, глядя на след.

— Если столкнёмся с ним, живыми не уйдём, — безрадостно сказал он соплеменникам. — Матёрый. Старый.

Он указал копьём на ствол сосны, потом на след у воды.

— На ночь нужно сделать факелы из коры и срезать рогатины, чтобы хоть как-то попытаться отбиться. И от волков будет не лишним, хотя не думаю, что они осмелятся сунуться туда, где ходит такой зверь.

— Ох, зря мы сюда пришли, — ответила Веда.

Она стояла рядом, теребя один из своих амулетов так сильно, что сухая косточка тихо поскрипывала между пальцами. Лицо её за день осунулось, губы стали тонкими, а глаза смотрели не на след, а куда-то глубже — туда, где, по её мнению, уже шевелилось недовольство здешних духов.

— Духи леса не любят тех, кто не чтит их законов, — сказала она, переводя взгляд на Грома. — Мы чужие на этой земле. Мы пришли без приглашения, увидели знак и вместо того, чтобы склонить голову, потянулись к нему руками. Может, повернём обратно?

Гром не ответил сразу.

Он посмотрел на гору. Та была близко. Слишком близко, чтобы легко отказаться. Ещё день пути — может быть, меньше, если с рассвета идти быстро и не вязнуть в буреломе. Там, у свежей осыпи, могли лежать небесные камни. Железо, за которое кузнецы дали бы бронзу, ножи, топоры, наконечники, украшения, соль, меха, всё, что обычный род добывал годами обмена, удачи и риска.

Он стоял так долго, взвешивая в голове все за и против. Веда видела, как жадность боролась в нём с осторожностью.

— Нет, — наконец сказал он. — Мы почти дошли. Не дело вертаться, когда осталось протянуть руку и взять своё.

— Главное, не протянуть ноги, — огрызнулась Веда.

Она посмотрела на остальных, но поддержки не нашла. Страх был в каждом лице, и она чувствовала его не хуже, чем запах дыма или горькой травы. Но стоило ей встретиться с кем-нибудь взглядом, как люди отворачивались. Мужчины смотрели на гору. Женщины — в землю. Даже Пряла, утром шептавшая, что лучше бы им вернуться домой, теперь молчала. Небесное железо уже вошло им в головы, дурманило.

— Слепцы, — глухо сказала Веда.

Больше она никого не уговаривала.

Стоянку устроили на берегу, как и прошлой ночью. Река здесь была уже несколько шире, а звук громче. Поляну выбрали между несколькими старыми елями, где земля была ровнее, а кроны прикрывали от ветра. Гром распределил работу быстро: одних послал резать кору для факелов, других — искать подходящие молодые стволы для рогатин, женщин — готовить ужин и приводить в порядок припасы.

Чёрну и Невольку снова отправили за валежником.

На этот раз за ними присматривал Дарин. Он шёл с копьём, делая вид, что спокоен, но Чёрна быстро заметила: его пальцы слишком крепко сжимают древко, взгляд всё время прыгает от дерева к дереву, а плечи напряжены так, будто он ждёт удара. Ей стало не по себе ещё сильнее. Когда боится рабыня — это ничего не значит. Рабыня всегда боится. Но когда начинает нервничать охотник, значит, лес действительно изменился.

Собирая сухие ветки, Чёрна снова ощутила чужое присутствие.

То самое, утреннее. Гнетущее ощущение пристального взгляда вернулось, навалилось с новой силой и стало почти ощутимым, будто кто-то стоял совсем рядом, дышал ей в затылок и ждал, когда она обернётся. Она резко выпрямилась и повернулась.

— Чего вертишься? — прикрикнул Дарин, угрожающе дёрнув древком копья. — Дрова собирай!

Чёрна посмотрела на него и поняла: он тоже чувствует угрозу, только не видит её и потому злится. Ему проще рявкнуть на рабыню, чем признаться самому себе, что в кустах может быть что-то, перед чем копьё не спасёт.

Она снова нагнулась за веткой.

И в этот миг увидела глаза.

Несколько пар тусклых жёлтых огней смотрели на неё из кустов, низко, почти у самой земли. Они не мигали и не прятались. Просто ждали.

Кожа Чёрны покрылась мурашками.

— Волки! — выкрикнула она.

Её крик сорвал покров с дремучей вечерней тишины, и мир вокруг взорвался звуками. Волки больше не прятались. Они растекались по сторонам, отрезали путь к стоянке, обходили людей полукругом, жались к земле, скалились и рычали, выискивая слабость в будущей добыче.

Чёрна бросила охапку дров, но одну толстую ветку удержала. Схватила её обеими руками, как дубину, и попятилась. Руки тряслись, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди, а мысли стали рваными, хаотичными.

— Быстро сюда! — крикнул Дарин.

Неволька уже стояла рядом с ним, сжимая в руках сучковатую ветку, у которой в разные стороны торчали острые обломанные ветки. Чёрна шагнула к ним, не сводя глаз с волков.

Они сбились в маленький круг, почти спина к спине.

Стая была не слишком большая — в полторы руки, может, чуть больше. Но против одного охотника и двух рабынь этого хватало с избытком. Самый крупный волк, широкогрудый, с тёмной полосой вдоль хребта и старым шрамом на морде, держался чуть в стороне, за серыми спинами. Он не торопился. Вожак смотрел, как другие пробуют добычу на зуб.

Волки рычали, скалили зубы, прижимались к земле и делали резкие выпады, но пока осторожничали. Дарин выставил копьё вперёд, стараясь казаться больше и сильнее.

— Ха! — выкрикнул он и ткнул копьём в прыгнувшего волка.

Костяное острие скользнуло по черепу, ушло ниже и вонзилось зверю в спину, сбив напор. Волк болезненно заскулил, вывернулся и отскочил, крутясь на месте от боли. Но другой тут же вцепился зубами в древко, мотнул головой, не давая Дарину свободно двигаться.

Третий воспользовался заминкой.

Он прыгнул сбоку и вцепился Дарину в правое предплечье.

Охотник вскрикнул, больше от ярости, чем от боли, и попытался стряхнуть зверя. Неволька ударила волка по загривку своей веткой. Тот взвизгнул, но хватку не разжал. Дарин левой рукой выхватил костяной нож и быстрым движением вогнал его зверю в шею. Волк захрипел, отпрянул, брызгая кровью.

Следующий напавший подловил Невольку на возвратном движении.

Волк ударил низко, вцепился ей в ногу, и Чёрна не успела даже глазом моргнуть, как Неволька нелепо взмахнула руками, рухнула на спину. Два серых тела тут же навалились на неё, зубы сомкнулись на голени, на бедре, на руках, и девушку потащило в сторону.

— А-а-а! — закричала Неволька.

Крик был таким полным боли и ужаса, что у Чёрны на миг заледенела кровь. Неволька пыталась закрыть лицо руками, но волчьи зубы тут же впились в предплечья, терзая плоть, ломая кости, разрывая то, что ещё минуту назад было молодым здоровым телом.

Чёрна хотела бы помочь.

Может быть, даже шагнула бы.

Но прямо перед ней стоял волк. Он смотрел в упор, низко опустив голову, и в его глазах не было ни злобы, ни ненависти, только голод и холодное звериное понимание: перед ним слабая добыча, её можно и нужно взять.

Свиста стрел Чёрна не услышала.

Не услышала и крика подоспевших охотников. Весь мир сузился до серой морды, и понимания, что, если она ошибётся, её тоже загрызут. Она ударила, когда волк прыгнул, попала неудачно, вскользь, но зверь отшатнулся. Потом рядом мелькнула тень, кто-то крикнул, ещё один волк взвизгнул, и вдруг стая, будто по приказу, разом исчезла.

Только что они были вокруг, рычали, скалились, давили, а через мгновение развернулись и в два прыжка растворились в чаще.

На земле рядом рыдала окровавленная Неволька.

Неподалёку лежали два волка с торчащими из тел стрелами. Ещё один — волк или волчица, Чёрна не поняла — скулил и полз в сторону леса, подволакивая задние лапы. Из спины у него, рядом с хребтом, торчала стрела.

Чёрна смотрела на Невольку и чувствовала, как сердце сжимается от бессилия.

Узнать девушку теперь можно было только по огненно-рыжим волосам, спутанным, грязным, забитым лесным мусором. Руки были разодраны. Из левой вместо кисти белел обломок кости. Ноги представляли собой кровавое месиво. Но Неволька была ещё жива, оставалась в сознании, и оттого её страдание казалось ещё страшнее.

Гром появился будто из ниоткуда.

Он походя выдернул из рук Чёрны ветку и, не сказав ни слова, подошёл к Невольке. Нагнулся, достал кинжал и коротким движением вогнал его ей под челюсть.

Крик оборвался.

Тело девушки резко дёрнулось и обмякло.

Чёрна стояла неподвижно. Она знала, почему он это сделал. Даже понимала. Невольку уже нельзя было спасти. Та только мучилась бы, пока боль, кровь или дух огневицы не забрали её. Но понимание не мешало тошноте подниматься к горлу.

Гром подошёл к Дарину.

— Как ты?

— Терпимо, — ответил тот, сев на землю и прислонившись спиной к сосне.

Его спокойное лицо на мгновение перекосило от боли, но он тут же сжал зубы и сделал вид, что рана не так страшна. Предплечье было разодрано, кровь текла по пальцам, а вокруг укусов кожа уже начала припухать.

— Струг! Вихор! — рявкнул Гром. — Берите его. Аккуратно! Ведите к Веде, пусть рану посмотрит.

Он обернулся к Чёрне, быстро оглядел её с ног до головы, убедился, что укусов нет, и потерял к ней всякий интерес.

— Собери дрова и идём.

После ужина у костра почти не разговаривали.

С волков сняли шкуры. Мясо не тронули. Никто не шутил, что духи сами прислали добычу. Не было смеха, историй, похвальбы Вихора и ехидных замечаний Струга. Мужчины молчали, женщины говорили шёпотом, Веда долго возилась с рукой Дарина, прикладывала травы, промывала рану, шептала слова против огневицы и завязывала повязку из листьев лопуха и ткани.

Чёрна легла ближе к костру, рядом с Сироткой.

Сегодня она не стала уходить под корни или к краю стоянки. Пережитый вечером ужас ещё жил в теле. Ей казалось, стоит отойти от света, и из темноты тут же вынырнут серые спины, сомкнутся зубы и потащат её туда, где Неволька кричала перед смертью. Она лежала на подстилке из травы, смотрела в огонь и вздрагивала от каждого шороха, от каждого треска ветки, от каждого далёкого звериного звука.

Сон всё же пришёл.

Но он был тяжёлым, рваным, полным волчьих глаз.

— Вставай!

Чёрна открыла глаза от увесистого тычка по рёбрам. Над ней стояла Веда с куском тряпицы в руках.

— Сходи намочи.

Тряпица упала Чёрне на грудь.

Чёрна поднялась, огляделась и поняла, что рассвело совсем недавно. Над рекой клубился туман, в первых лучах солнца белёсая дымка казалась почти золотой. Со стороны лежанки Дарина доносились тихие стоны, а рядом с ним, вполголоса переговариваясь, стояли Веда и Гром. Вслушиваться Чёрна не стала. И так было ясно: Дарину стало хуже.

Она дошла до реки, намочила тряпицу в ледяной воде, выжала и вернулась.

Веда сидела возле Дарина. Лицо охотника горело, губы пересохли, дыхание стало тяжёлым. Рука распухла и покраснела, а раны от волчьих зубов почернели по краям, местами сочась кровью и мутным гноем.

— В нём поселился дух огневицы, — сказала Веда, обращаясь к стоящему за её спиной Грому.

Она положила влажную тряпицу Дарину на лоб, сняла старую повязку, достала из мешочка сухую траву, растёрла её между пальцами и присыпала раны. Потом приложила свежий лист лопуха и быстро замотала руку новой тканью.

— Это не наша земля, Гром, — сказала она, поднимаясь. — Здесь мы чужие. Здешние духи нам не помогут, а мои слова до них не доходят. Нам нужно в родные земли. Я не смогу ему помочь здесь.

Она указала на Дарина.

— Я даже не уверена, что огневица не заберёт его раньше, чем мы успеем вернуться.

Гром молчал.

Весь его вид говорил, что он раздражён, но раздражение это было уже не на Веду. Он злился на волков, на всю эту ситуацию в целом. Скрипнув зубами, посмотрел на склон, потом на Дарина, потом резко ударил древком копья о землю.

— Хорошо, — сказал он. — Будь по-твоему. Поедим и повернём назад.

Он развернулся и пошёл к своей лежанке, мимоходом распинывая ещё не проснувшихся родичей.

Чёрна присела на траву, стараясь украсть последние мгновения безделья, пока её снова не послали за водой, дровами или посудой. Глаза сами скользнули к лесу.

И зацепились за шевельнувшуюся тень.

Между стволами, невдалеке от стоянки, стояла фигура.

Человек? Почти.

Его серое грязное тело было разрисовано белыми линиями: рёбра, позвоночник, череп, кости рук, будто сама смерть надела человеческую кожу и забыла спрятать свой настоящий облик. Поверх плеч висела накидка из сплетённых стеблей, травы и листьев. На голове была рогатая маска-череп, из-под которой блестели чёрные зрачки и белки глаз. В руке незнакомец держал не копьё, а костяной серп, загнутый, как коготь хищной птицы.

Он не двигался.

Он просто смотрел.

Чёрна вскрикнула, но голос предательски дрогнул, выдав не крик, а тонкий писк. Она вскочила, тряся рукой указывая на лес, и лишь со второго раза смогла выдавить слова:

— Леший! Лешие!

В чаще, отделяясь от деревьев стали проступать новые силуэты. Они двигались почти бесшумно, быстро, мягко, как звери. Казалось, сам лес был с ними заодно.

— Лешие! — закричала Зоря.

В её голосе был такой ужас, что даже сонные родичи подскочили.

Веда вскочила, высыпая из горсти сухие грибы, и зашипела заклинание, бросая пыль перед собой. Но рогатые не остановились. Они только ускорились.

— Подъём! Враги! — заорал Гром своим басом.

Мужчины вскочили, хватаясь за оружие, но было уже поздно.

Рогатые фигуры налетели стремительно. Одни били ногами, опрокидывая сонных обратно на землю. Другие выбивали из рук копья. Третьи орали во всё горло на каркающем языке, и от этого крика у Чёрны заложило уши. Женщины подняли визг. Веда попыталась бросить в одного из нападавших горсть трав, но тот ударил её по руке, а второй схватил сзади и повалил.

Один из рогатых налетел на Чёрну.

Удар выбил воздух из груди. Она рухнула на землю, лицом в траву, и тяжесть придавила её так, что перед глазами вспыхнули тёмные пятна. Руки заломили за спину, стянули грубой верёвкой. Она пыталась вдохнуть, но могла только хрипеть.

Когда разум и самообладание вернулись, всё уже было кончено.

Чёрна сидела на земле со связанными руками. Рядом, тихо подвывая, сидели женщины: Пряла, Зоря, Веда, Сиротка, Малка. У всех были связанные руки, у некоторых разбиты губы, у кого-то кровь текла из носа. Малка смотрела на мать огромными глазами, но даже плакать боялась громко.

Мужчины лежали на земле.

Живыми оставались только Дарин, уже не способный подняться из-за жара и раны, и Гром, сидевший со связанными за спиной руками. На лице Грома наливался огромный синяк, правый глаз заплыл, а взгляд, прежде тяжёлый и уверенный, теперь зиял пустотой. Он проиграл. Его взяли как трофей, и это, кажется, сломало в нём тот стержень, что казался Чёрне несгибаемым.

Рогатые копались в вещах, собирали всё ценное, с жадным любопытством трогали берестяные короба, мешочки Веды, ножи, шкуры, еду. Старший из них подошёл к Грому, схватил его за волосы и прокаркал что-то на своём языке. Чёрна слов не понимала, но по интонации догадалась: насмешка.

Потом старший взял копьё и подошёл к Дарину.

Одним движением он содрал с раненой руки повязку, вызвав у того дикий крик. Посмотрел на распухшую, почерневшую плоть, плюнул Дарину в лицо и коротким ударом вонзил копьё ему в грудь. Тело несколько раз дёрнулось и затихло.

Чёрна не успела даже отвернуться, когда двое шурахов по приказу старшего подошли к телу Струга, перевернули его на спину, и один из них, выхватив костяной нож, начал резать грудь.

Её вырвало.

Не только её.

И тогда Чёрна поняла, с кем их свела судьба. Вспомнила рассказы шамана о лесных людях предгорий, пещерных дикарях, которые поедают сердца побеждённых и не брезгуют мясом пленных. Шурахи. Страшилка для детей, не слушавшихся старших. Пугало из ночных сказок. Но теперь страшилка сидела у их костра, смеялась, резала тела мужчин и смотрели на живых так, будто уже выбирала, кого забрать следующим.

Шурахи не спешили.

Они использовали костёр пленников, жарили мясо убитых охотников нарочито медленно, демонстративно, ломая женщин этим кровавым пиршеством. Они смеялись, перебрасывались сальными шутками на своём каркающем языке, показывали жестами на женщин, на Грома, на разрезанные тела. Чёрна не понимала слов, но интонации, взгляды и движения были достаточно ясны, чтобы внутри всё холодело.

Даже жизнь рабыни у Быстрых Лисиц теперь показалась ей лучшей долей, чем будущее, которое ждало их всех.

Наконец старший шурах поднялся, прокаркал приказ, и воины двинулись к пленникам.

И тогда Гром взревел.

Он рванул связанные руки, и верёвка лопнула. Никто не ожидал от избитого охотника такой силы. Одним ударом он отправил стоявшего рядом молодого шураха в короткий полёт. С головы того слетела рогатая маска, тело раскинуло руки и рухнуло на землю, выпустив трофейное копьё.

Гром оскалился, подбил древко ногой, подхватил оружие и выставил остриё на старшего.

— Ну что, морда костяная! — хрипло рявкнул он. — Иди сюда! Ха!

Он сделал ложный выпад, но старший только рассмеялся.

Рука шураха потянулась к костяной заколке на плече. Он снял с себя сеть с вплетёнными ветками, что-то прокаркал, раскрутил её и метнул в Грома. Мгновение спустя охотник уже лежал на земле, опутанный, как зверь в ловушке. Шурахи с удовольствием намяли ему бока пинками, прежде чем снова стянули руки.

После этого пленников подняли.

Старший шурах велел срубить молодое дерево толщиной с руку. Каменными топорами, взятыми из трофеев, его быстро повалили и обрубили ветки. Получилось бревно длиной в два человеческих роста. Его пропустили между связанными руками Грома так, что он оказался согнут в поясе и упирался в него спиной. К концам бревна жестами подогнали женщин. Сверху навесили поклажу: корзины, тюки, шкуры, собранные припасы.

Так пленники и двинулись.

Подгоняемые затрещинами и тонкими прутьями, они шли вдоль реки, дальше в сторону горы. Чёрна оказалась замыкающей, поэтому ей постоянно прилетало по спине. Иногда за то, что отставала. Иногда просто так, ради смеха. Шурахи старались никого не обделять вниманием, и вскоре спины женщин покрылись красными полосами.

Чёрна, спотыкаясь, отметила: они идут туда же, куда хотел идти Гром. К горе. К месту, где упала звезда.

Значит, шурахи тоже заинтересовались небесным камнем.

К вечеру пленники еле переставляли ноги. Воды им не давали, передышек почти не было. Пот лился ручьём, заливал глаза, в пересохшем горле саднило, спина и всё, что ниже горело от ударов. Сиротка однажды упала без сознания. Шурахи окатили её водой, привели в чувство и хорошенько всыпали, разодрав спину до крови и окончательно превратив остатки её одежды в тряпьё. Им было весело.

Когда пленники резко остановились, все, не ожидая этого, запнулись, спутались ногами и рухнули друг на друга.

Чёрна зажмурилась, ожидая ударов, но вставать не торопилась. Усталость была такой, что она лучше умерла бы, чем сделала ещё один шаг.

Ударов не последовало.

Она не сразу поняла, что изменилось. В голове шумело, дыхание рвалось, тело дрожало. Потом до неё дошло: шурахи встревожены. Они больше не смеялись, не били пленников и даже не смотрели на упавших. Все их взгляды были направлены вперёд.

Чёрна через силу приподнялась.

И застыла.

Среди деревьев, перегородив путь, стояла огромная чёрная фигура хозяина леса.

Она видела его впервые в жизни, но узнала сразу. О нём шептались охотники, ему приносил дары шаман. Вот только ни один рассказ не мог передать того, что видела она сейчас. Это был не просто зверь. Казалось, сама смерть струилась по его шерсти. Маленькие чёрные глаза смотрели прямо в душу, а низкое утробное рычание заставляло поджилки трястись так, что ноги сводило судорогой.

Одним своим появлением зверь заставил шурахов попятиться.

Они перекаркивались вполголоса, боясь разозлить хозяина леса, но и не решаясь броситься врассыпную первыми. Несколько воинов подняли копья. Старший шурах что-то прошипел, но голос его звучал уже не так уверенно.

— Бегите, — едва слышно раздался голос Грома.

Чёрна не сразу поняла, что он говорит.

— Бегите! — взревел охотник с новой силой.

Он вывернулся, перекинул тело через связанные руки так, что они оказались спереди, поднялся, схватил бревно и со всей дури огрел им ближайшего шураха. Удар был страшный. Воина сложило пополам, хруст костей перекрыл даже рычание зверя, а вопль боли окончательно сорвал хрупкое равновесие.

Шурахи дрогнули.

Побежали.

Зверь среагировал на движение мгновенно. В три прыжка он настиг одного из бегущих, и лес огласил жуткий крик человека, уже обречённого на смерть.

Чёрна услышала Грома.

Чёрна послушалась.

Она почувствовала, как в измождённое тело вдруг хлынула сила, взявшаяся неизвестно откуда. Она побежала. Быстро, не разбирая дороги, через кусты, через бурелом, проламывая телом заросли. Подальше отсюда. Подальше от хозяина. Подальше от шурахов, костра, мёртвых мужчин, подальше от того ужаса что закрался ей в душу.

Мир кувыркнулся.

Нога поймала корень, тело полетело вперёд, и Чёрна покатилась по траве, влетев в раскидистые кусты. Боль вспыхнула в щиколотке. Она схватилась за ногу, поджала её к себе и, стиснув зубы, заскулила.

Совсем рядом из леса выскочила Малка.

Она тоже бежала, спасаясь от ужаса, бушевавшего за спиной. Лицо её было белым, глаза — безумными. Девочка не смотрела под ноги, не выбирала пути, просто неслась, как загнанный зверёк со связанными руками.

Тень качнулась.

Из-за дерева впереди выскочила рогатая фигура. Шурах сбил Малку с ног, навалился сверху, зажал ей рот, заглушая крик, и приставил к горлу изогнутый костяной кинжал. Он зашипел на своём языке, требуя, чтобы она молчала.

Чёрна и сама не поняла, как в её руках оказалась увесистая ветка.

Боль в ноге, усталость, страх — всё исчезло. Осталось только тело шураха, придавившее Малку, и понимание, что если сейчас ничего не сделать, девочка обречена.

Она подскочила и ударила.

Дубина опустилась на затылок, прямо промеж рогов. Тело шураха обмякло и всей тяжестью придавило Малку. Та захрипела. Чёрна схватила воина за руку, и оттащила его, потом рванула Малку за шиворот вздернув на ноги. Спроси она себя откуда только взялись такие силы и сама бы не ответила, а поди-ка ты.

— Бежим, — почти шёпотом сказала она ей.

Обеих трясло. Обе были напуганы. Обе плохо соображали. Но в головах у обеих ещё звучал голос Грома:

Бегите.

И они побежали.

Солнце садилось, и лес погружался в сумрак, когда они, выбравшись из очередного оврага, растеряли последние силы и наткнулись на выворотень. Старая сосна, падая, зацепилась за соседнюю и застыла, накренившись. Корневище вздыбило землю, образовав под собой провал вроде норы, где могли поместиться две девушки.

Чёрна подтолкнула Малку внутрь и протиснулась следом.

Сил не осталось ни на разговоры, ни на страх. Они вжались друг в друга и лежали, слушая лес. Малка тихо всхлипывала, Чёрну била мелкая дрожь. Где-то далеко кричала птица, шумела вода, трещали ветки, но рядом ничего не двигалось.

Спустя некоторое время Малка затихла.

Её дыхание выровнялось, и Чёрна поняла, что девочка уснула. Сама она ещё какое-то время лежала с открытыми глазами, уставившись в тёмные корни над головой, потом почувствовала, как веки наливаются свинцом.

Впервые за долгое время Чёрна выспалась.

Никто не разбудил её на рассвете ударом, не велел тащить воду, не заставил чистить котёл или собирать дрова. Она открыла глаза сама и упёрлась взглядом в Малку, вжавшуюся в корни. Та смотрела на неё широко распахнутыми глазами и молчала.

— Чего тебе? — спросила Чёрна грубее, чем собиралась.

Малка моргнула, явно сбитая с толку тоном, которого не ожидала от рабыни.

— Я… я писать хочу, — пропищала она.

Чёрна приподнялась и выглянула из укрытия.

Лес вокруг совсем не походил на место, где за каждым кустом ждёт смерть. В кронах щебетали птицы, светило солнце, в траве стрекотали кузнечики, над цветами летали мошки и стрекозы. Воздух пах лесными цветами, сырой землёй и смолой. За кустами не стояли шурахи, у лаза не прятался хозяин леса, волки не ждали, пока девушки выберутся из норы.

Она ухватилась за сухой корень и выползла наружу. Малка последовала за ней почти сразу, торопливо, неловко, всё ещё оглядываясь.

Они стояли среди деревьев.

Сосен вокруг было меньше, чем у реки. Вместо них росли низкие раскидистые деревья с широкими листьями, густые кусты и высокая трава. Вверху, совсем рядом, поднимался горный склон.

Малка недолго думая метнулась в кусты. Чёрна, помедлив, последовала её примеру.

— Что мы теперь будем делать? — спросила Малка позже, когда голод вывел их к ягодной поляне.

Они долго ползали по ней, собирая ягоды прямо руками и отправляя в рот всё, что знали как съедобное. Сок пачкал губы, кислота сводила зубы, но голод немного отступил.

— Ты можешь вернуться, — усмехнулась Чёрна.

Сказала зло, но без настоящей злобы. Сама она понимала: возвращаться некуда. Там шурахи, хозяин леса, волки. Оставаться здесь тоже означало умереть, только медленнее. Не волки, так зверь. Не зверь, так шурахи. Не шурахи, так голод, холод или дурная вода. Лес найдёт множество причин убить одиночек без рода и племени.

Малка тоже это понимала, хотя была намного младше.

Она посмотрела на Чёрну, измазанную грязью, с растрёпанными волосами и окровавленными царапинами, и её губы дрогнули. Из глаз покатились слёзы. Девочка вспомнила мать, родичей, Грома, стоянку, всё, что осталось где-то в чаще.

— Живы ли они? — прошептала она.

Чёрна отвернулась.

Она не питала к родичам Малки ни любви, ни благодарности. Они были её хозяевами, били её, гнали, называли вещью. Даже к самой Малке она не испытывала ничего родственного. Та была свободной девочкой рода Быстрых Лисиц, дочерью Веды, той самой, которая вчера ещё могла приказать рабыне принести воды.

И всё же Чёрна спасла её.

Зачем?

Кто бы знал.

— Пить хочу, — сказала Малка.

Чёрна была с ней согласна. Жажда мучила нестерпимо. Ягодный сок ненадолго обманул горло, но теперь сухость вернулась, забралась в голову и мешала думать. Глаза сами шарили вокруг в поисках влаги. Где-то должна была быть река, но во время бегства они не следили за дорогой. Было понятно только одно: они у горы, а вода текла с горы вниз.

Чёрна заставила себя собраться.

Если река шла с горы, а они были на правом берегу и не переходили её, значит, нужно идти левее, вдоль хребта. Она не была охотником, не знала следов и примет так, как знали мужчины, но рабыня, много лет таскавшая воду, хворост и коренья, тоже училась замечать землю. Где ниже — там сырее. Где трава гуще — там вода ближе.

— Идём, — сказала она. — И старайся не шуметь.

Они взяли по прямой ветке, обточили один конец о камень, сделав что-то похожее на жалкие копья, и пошли.

Идти пришлось недолго.

Сначала они услышали шум падающей воды. Потом воздух стал влажнее, прохладнее, на листьях появилась мелкая дрожащая пыль капель. Девушки ускорились и наконец вышли к реке.

Здесь вода, сбегая с гор, падала с отвесной скалы, разбиваясь внизу в небольшое озерцо. От него река уходила дальше по каменному руслу, пенясь и звеня. Воздух вокруг был полон водяной пыли, приятно освежавшей лицо и руки.

Девушки бросились к воде.

Они пили жадно, загребая ладонями, опуская лица почти к самой поверхности. Чёрна чуть не застонала от удовольствия, чувствуя, как прохлада течёт внутрь, смывает сухость, возвращает телу хоть немного жизни.

Бульк.

В воду упал камешек.

Бульк. Бульк.

Чёрна распахнула глаза и замерла.

На берегу сидел старый знакомый в рогатой маске. Тот самый, которого она ударила дубиной, или другой, похожий на него, — в первый миг она не поняла. Он улыбался и лениво бросал в воду камни, будто не преследовал беглянок, а просто развлекался у реки. Рядом с ним стоял ещё один и улыбался.

Чёрна дёрнулась в сторону другого берега, но там уже стоял третий с копьем на перевес.

Малка застыла рядом и не шевелилась. Она тоже всё поняла. Бежать было некуда. Шурахи нашли их. Выследили. И больше не позволят уйти.

Увидев страх в их глазах, рогатые рассмеялись и стали подзывать девушек жестами.

От этого смеха в душе Чёрны разгорелись обида и злоба.

Почему?

Почему стоило лишь на один день, на одну ночь, обрести свободу, как её снова неволят? И кто? Эти? Люди ли они вообще? Да, люди. Дикие, злобные, не брезгующие человечиной, а потому ещё более страшные. Но люди. И именно от этого становилось хуже.

Нет.

Она лучше умрёт, чем станет их рабыней.

Рогатый на камне перестал смеяться, когда увидел, как одна из девушек нагнулась и подняла со дна увесистый камень. Чёрна оскалилась, словно зверёк. Она знала, что выглядит жалко: мокрая, грязная, худая, с дрожащими руками. Но внутри у неё больше не было места покорности.

Шурах вздохнул, встал и покачал головой, беря в руку свой костяной кинжал.

Даже с расстояния Чёрна почувствовала его раздражение из-за того, что придётся лезть в воду.

Она размахнулась и метнула камень.

Разумеется, не попала. Булыжник не долетел, упал в воду, подняв брызги. Это лишь сильнее разозлило рогатого. Он рявкнул что-то злое на своём языке, шагнул в воду, быстро приближаясь, гневно приговаривая — и вдруг резко замолчал.

Остановился.

Он смотрел на неё.

Нет, — поняла Чёрна.

Не на неё.

По спине пробежал предательский холодок.

Он смотрел за неё.

Чёрна медленно обернулась.