Полдень в разгар Медового месяца был временем, когда солнце переставало быть светилом и становилось тираном, выжимающим из земли последние соки.
Воздух в чаще не струился, а висел тяжёлой густой дымкой, напоённой запахом горячей коры, увядающего папоротника, прелой хвои и сладковатой гнили поваленного бурелома. Под ногами мягко пружинил мох, в тени корней темнели сырые ямки, по которым даже в такую жару ещё держалась ночная прохлада, а выше, сквозь тесно сомкнутые ветви вековых елей и сосен, проступал серый склон горного хребта. С каждым шагом он становился ближе, нависая над путниками всё тяжелее, будто древний исполин, лежащий поперёк земли, медленно поднимал голову и смотрел на людей каменными провалами глаз-расщелин.
Земли за Жёлтой рекой считались чужими. Вокруг, как ни в чём не бывало, пели птицы. Ядовито-зелёный купол леса шелестел над головами, смыкаясь так плотно, что солнечный свет проникал вниз редкими косыми лезвиями, рассекавшими зеленоватый сумрак. Где-то в кронах перекликались сойки, в сухой траве стрекотали насекомые, а под корнями, прячась от полуденного жара, шуршала мелкая лесная жизнь, которой не было дела ни до людей, ни до их страхов, ни до запретной долины, куда они шли уже почти полную руку дней.
Заяц, устроившийся у края небольшой прогалины, жевал сладкий корень. Он то замирал, то снова принимался работать челюстями, кося круглым тёмным глазом в сторону кустов. Потом насторожился. Привстал на задние лапы, вытянул шею, навострил уши.
Из кустов метнулся тонкий росчерк.
Стрела ударила зверька в бок, отбросила его в сторону, и живая тишина леса наполнилась пронзительным криком раненого животного.
— Есть! — раздался довольный возглас.
Из-за зарослей орешника выскочил молодой длинноволосый парень в грубой холщовой рубахе, стянутой на поясе бечёвкой. На ногах у него были потёртые кожаные следки, обмотки сбились почти до щиколоток, и он, прежде чем поднять добычу, раздражённо нагнулся, подтянул их повыше и затянул узел. Лук он небрежно положил на мох, будто уже был уверен, что никто, кроме него, не имеет права прикасаться к оружию, а затем схватил зайца за задние лапы и коротким движением свернул ещё живому длинноухому шею.
Крик оборвался.
Парень выдернул стрелу, осмотрел костяной наконечник, довольно хмыкнул, обтёр древко о сорванный рядом лист лопуха и убрал стрелу в подвешенный сбоку колчан.
— Метко ты его, Вихор, — похвалил его вышедший следом юноша, державший в руке два копья с костяными наконечниками.
Вихор улыбнулся широко и самодовольно. Похвала пришлась ему по сердцу. Он был молод, недавно прошёл обряд инициации и теперь при каждом удобном случае старался доказать, что уже не мальчишка, которого можно послать за водой или заставить чистить шкуры, а полноценный мужчина рода Быстрых Лисиц, охотник и воин, способный добыть мясо, защитить женщин и сидеть у костра рядом со старшими на равных.
Кусты снова зашевелились, и из них один за другим начали появляться люди.
Первым вышел коренастый бородатый мужчина с тёмными длинными волосами, подвязанными ремешком у затылка. Левой рукой он держал копьё, в правой сжимал костяной косарез, а из-за спины у него торчало древко длинного лука без тетивы. Двигался он тяжело, но уверенно, не раздвигая лес, как неопытные юнцы, а словно заранее зная, какая ветка хлестнёт по лицу, где под мхом спрятан корень и какой куст лучше обойти, чтобы не потревожить осиное гнездо.
Это был Гром, старший охотник, которого в роду уважали не за громкий голос, хотя голос у него и впрямь мог заставить замолчать всю стоянку, а за то, что он много раз возвращался оттуда, куда другие уходили навсегда. За ним вышли женщины: семь фигур разного возраста, нагруженных корзинами, коробами и кожаными мешками, пропахшими травами, сухими грибами, старым дымом и потом. Последними на прогалину вышли ещё два мужчины с копьями, шедшие замыкающими и постоянно оглядывавшиеся назад, будто лес за их спинами мог сомкнуться и отрезать путь к дому.
— К закату будем на месте, — сказала старшая из женщин.
Её звали Веда. Она была не самой старой в роду, но перед ней уступали дорогу даже те, кто не любил её резкий язык и привычку отвечать мужчинам слишком прямо. На руках у неё звенели плетёные браслеты, в волосы были вплетены костяные амулеты, сухие стебли душицы и тонкие полоски выделанной кожи. Мешковатое платье, удобное для долгой дороги, потемнело от пота на груди и спине, но Веда держалась прямо, словно сама усталость не смела коснуться той, что знала слова для духов, травы для ран и горькие отвары от лихорадки.
Она порылась в небольшом кожаном мешочке на бедре, достала горсть разноцветных камешков и ракушек, привезённых когда-то с далёких берегов Большой Воды, осмотрелась и положила дар на землю, туда, где кровь зайца уже темнела на мху.
— Прими, хозяин, дар за отнятую жизнь, — негромко произнесла она, склоняясь над прогалиной. — Пусть гнев твой пройдёт, нас минует и кругом обойдёт.
Сказав это, Веда поклонилась, коснулась пальцами земли, затем лба и указала рукой направление. Гром подошёл к ней ближе, и она взяла его под руку не потому, что нуждалась в поддержке, а потому, что путь дальше выбирала она.
— Туда, — велела Веда, указывая направление.
Будучи травницей рода и женщиной, которой доверяли говорить с тем, что не имело человеческого лица, она по одним лишь ей ведомым признакам определяла дорогу. Где другой видел одинаковые деревья, она замечала, в какую сторону легла трава, где мох темнее, где певчие птицы замолчали слишком резко, где запах сырости менялся на запах камня. Это знание хранилось в их роду и передавалось от матери к дочери, не записанное нигде, кроме памяти, жестов и привычки смотреть на мир так, будто каждая ветка, каждая трещина в коре и каждый след на земле что-то говорят тем, кто умеет слушать.
— Запретная долина близко. Мы почти дошли, Гром.
Она поднялась и повела всех туда, откуда они должны были взять лунную траву, редкое растение, появлявшееся на светлых влажных склонах лишь в короткое время Медового месяца. На обратном пути корзины наполнят корой, кореньями, мхом-зеленчуком, сушёными шляпками грибов и всем, что Веда посчитает полезным. Если повезёт, смогут найти дикий мёд, хотя такое случалось редко; лесные пчёлы прятали свои жилища высоко, сердились легко, а духи сладкого дупла, по словам стариков, не любили жадных рук.
Группа двигалась довольно шумно, не как на охоте.
Впереди, расчищая дорогу косарезом из оленьего рога, шёл Гром. Следом держались Вихор и Струг — братья, молодняк, недавно прошедший инициацию. Это был их первый дальний выход не в роли мальчишек на побегушках, а в роли взрослых родичей, которым доверили оружие, женщин и дорогу в опасные земли. С копьями наготове они старались во всём копировать Грома: ступали шире, чем обычно, хмурили брови, задерживали дыхание при каждом шорохе и смотрели в чащу так напряжённо, будто хотели прожечь взглядом каждую тень.
Их глаза ещё не умели выхватывать малейшее движение в переплетении ветвей, отчего лица юных охотников казались слишком серьёзными. Гром время от времени косился на них и едва заметно ухмылялся, но ничего не говорил. Пусть стараются. Лес сам научит тех, кто не слушает старших.
Они шли не на зверя, а в охране.
Шаман рода, Буря, лично отобрал их для этого выхода. Уже одно это наполняло сердца Вихора и Струга восторгом, пьянило гордость и добавляло им важности в собственных глазах. Они знали, что по возвращении будут рассказывать у костра, как ходили за Жёлтую реку, как видели дальние склоны, как сопровождали Веду в запретную долину. И пусть пока рассказывать было почти нечего, сами слова «за Жёлтой рекой» уже звучали достаточно веско, чтобы младшие мальчишки слушали с открытыми ртами.
Позади мужских спин ступали женщины.
Веда несла корзину священных грибов-поганок, чьи споры отпугивали злых духов и сбивали их со следа. Время от времени она останавливалась, доставала из корзины сухую шляпку, крошила её между пальцами и рассыпала сероватую пыль на землю, шепча просьбы о защите и покровительстве. Рядом с ней шла Малка, её старшая дочь, ещё не получившая взрослого имени, но уже достаточно взрослая, чтобы перенимать материнское знание. Она внимательно следила за каждым движением Веды, стараясь повторять не только жесты, но и выражение лица: сосредоточенное, строгое, будто весь лес в этот миг слушал именно её.
Следом шли Пряла и её дочь Зоря с берестяными коробами для мха-зеленчука и коры болиголова. Пряла то и дело поправляла лямку, натиравшую плечо, а Зоря, младше Малки и куда менее терпеливая, старалась не отставать, хотя её взгляд постоянно срывался то на птицу, то на необычный цветок, то на блестящую жучью спинку.
Позади свободных женщин, с потухшими глазами и опущенными плечами, шли три худые девушки.
На них не было платьев.
Их одеждой служили грубые старые мешки с прорезями для рук и головы. Ткань давно истончилась, местами расползлась, зияла дырами и плохо скрывала худые тела, иссечённые следами старых побоев, царапин и плохо заживших ран. У рабынь не было имён. Таков был закон: имя есть только у свободного человека, того, кого слышат духи и помнят предки. Раб не имел имени, потому что не принадлежал себе. Он был вещью рода, руками для работы, спиной для тяжестей, телом для чужой воли.
Но люди не любили молчать, когда можно было обозвать.
Поэтому между собой родичи всё же кликали рабынь Чёрной, Неволькой и Сироткой. Это не считалось именами. Скорее удобными словами, чтобы не путать одну вещь с другой. В личном же обращении самым приличным обычно было «эй ты», и даже это звучало почти милостью, потому что могли назвать хуже.
Им, можно сказать, ещё повезло.
В других родах, как слышала Чёрна, заморанок порой заставляли ходить голыми: зачем вещи одежда, если она нужна лишь для работы? Быстрые Лисицы считали себя не жестокими, а разумными. Старые мешки не жалко, рабыни меньше мёрзнут и дольше таскают тяжести. В этом, по мнению рода, проявлялась хозяйская мудрость.
Босые ноги рабынь, покрытые сетью старых шрамов, безошибочно находили опору среди корней. Они давно забыли приятное тепло обуви. Чёрна почти не смотрела под ноги. Тело само знало, куда ставить ступню, где обойти камень, где перешагнуть ветку, где не наступить на гнилую кору, которая может проломиться и рассечь кожу.
— Не спи!
Древко копья ударило её по заду.
Чёрна дёрнулась, споткнулась и едва не упала, успев ухватиться за ствол тонкой ели. Дарин, один из замыкающих мужчин, недовольно оскалился. Он был не стар, но уже успел обзавестись привычкой бить рабынь так, будто всякая усталость с их стороны была личным оскорблением.
— Шевелись, — буркнул он. — Или бегом сейчас побежишь.
Чёрна ничего не ответила.
Ответы рабыни редко заканчивались хорошо. Она только поправила лямку корзины, глубже втянула голову в плечи и ускорила шаг. Неволька рядом тяжело дышала, Сиротка, самая молодая из трёх, плелась позади, с трудом переставляя ноги. Идущие в хвосте Дарин и Болот периодически отвешивали им ускоряющие оплеухи, не столько из необходимости, сколько по привычке. Так погоняют упрямую козу. Так бьют собаку, забывшую место.
— Здесь, — хрипло сказал Гром, указывая на поляну, где рухнувшая от старости огромная сосна образовала естественное укрытие, завалив при падении ещё с дюжину деревьев. Крона над этим местом расступилась, и сверху падал широкий столб света, полный пыли и летающей мошкары. — Отдых. Воды по глотку.
Пили молча, передавая бурдюк из рук в руки.
Мужчины сделали по нескольку осторожных глотков. Женщины опустились на мох с тихими стонами, разминая затёкшие спины и плечи. Рабыни, не смея садиться рядом со свободными, устроились у самого бурелома. Когда Струг, напившись, бросил им бурдюк, они жадно приникли к горлышку, стараясь не отнять друг у друга больше дозволенного, потому что за драку из-за воды могли наказать всех троих.
Чёрна пила последней.
Воды осталось мало, тёплой, пахнущей кожей, дымом и чужими губами, но даже она показалась сладкой. Чёрна вытерла рот тыльной стороной ладони и украдкой посмотрела на Веду.
Та сидела чуть в стороне, закрыв глаза, перебирала в руках сухие стебли и мелкие кости, шептала что-то себе под нос. Веда просила защиты у Хозяина леса — это Чёрна поняла по отдельным словам, по тому, как знахарка касалась пальцами земли и как поворачивала голову, будто прислушиваясь не к людям, а к чему-то под корнями.
Сама Чёрна давно перестала просить.
Её боги остались там, у пепелища родного селения, на берегу Большой Воды. Раньше она тоже просила: духов, богов, людей, даже тех, кто пришёл с оружием. Просила словами и без слов, потому что голос сорвался от крика. Потом только плакала. Потом и плакать перестала.
Она закрыла глаза и попыталась вспомнить лицо матери.
Иногда ей казалось, что помнит. Тёплые руки, запах дыма и кислого молока, низкий голос, песню у огня, костяной гребень в волосах. Но только стоило приглядеться внимательнее, и лицо расплывалось, становилось чужим, будто вода размывала черты. Лицо отца она помнила ещё хуже. Братьев — пятнами движения, смехом, бегом по сырому песку у воды.
Тишину, густую и липкую, прорезал звук.
Сначала это был далёкий свист, нарастающий так стремительно, словно кто-то выпустил стрелу с самого края неба. Потом по ушам ударил низкий протяжный гул, от которого содрогнулась земля, дрогнули ветки, посыпались сухие иголки с елей, а люди вскочили, вжимая головы в плечи.
Гром в ужасе вскинул лицо к небу, пытаясь рассмотреть что-то сквозь переплетение ветвей. Его глаза вдруг расширились, став круглыми, совсем не похожими на глаза человека, привыкшего смотреть в пасть зверю.
Чёрна проследила за его взглядом и тоже увидела.
Огненная черта, ослепительно-белая в сердцевине и кроваво-красная по краям, прочертила небосвод, оставляя за собой жирную белую полосу. Она летела так низко и стремительно, что казалось, будто звезда падает прямо на лес. Чёрну сковал животный ужас. Мышцы перестали слушаться, дыхание застыло в груди, а внутренний голос, захлёбываясь паникой, требовал бежать, бежать без оглядки, куда угодно, лишь бы не стоять под ревущим небом.
Она не могла пошевелиться.
Огненный шар пронёсся над головами, и спустя мгновение, показавшееся вечностью, лес вздрогнул от звукового удара. Рёв больно хлестнул по ушам, ушёл дальше, за горный гребень, и только тогда Чёрна смогла вдохнуть.
— Звезда! — закричал Струг, размахивая руками. — Звезда упала!
— Упала! — подхватил Вихор. — Видели? Видели?!
Старшие молчали.
Падая, звезда чиркнула о скальный зубец на гребне. Раздался оглушительный сухой треск, словно ломались кости исполина. Вверх взметнулось облако пыли, искр и щебня, подсвеченное изнутри алым заревом. Сама звезда ушла дальше, за гребень, куда-то за горизонт, но её касание мира живых оставило на горе шрам: на серой скале теперь зияла свежая дымящаяся прочерть, и с неё медленно сползал каменный обвал, круша всё на своём пути.
В лесу воцарилась мёртвая тишина.
Даже насекомые замолчали. Птицы пропали из звука так резко, будто их разом накрыло чужой ладонью. Всё живое замерло, пытаясь понять, что произошло и можно ли после такого продолжать жить как прежде.
— Небесное Копьё, — выдохнул Дарин, глядя на белый след в небе.
В его глазах вспыхнул не страх, а жадный азарт.
— Оно задело гору! О боги… Железо небес упало с неба! Один такой камень — и мы… да мы сможем выменять у любого кузнеца всё, что захотим!
— Безумие! — вскричала Веда, вскидывая руку с амулетами. — Это знак духов! Небеса гневаются! Идти туда сейчас — навлечь погибель на весь род. Железо небес проклято, оно жжёт душу и несёт беду глупцам, которые тянут к нему руки!
Она смотрела на мужчин гневно, прижимая к себе перепуганную Малку. Девочка, обычно упрямая и любопытная, сейчас побледнела и молчала, но глаза её всё равно тянулись к горе. В них страх боролся с тем самым любопытством, которое Веда ненавидела в дочери сильнее любой лени.
Заговорили все сразу.
Струг и Вихор, молодые и дерзкие, рвались вперёд, повторяя, что такая удача бывает раз в жизни. Дарин уже рассуждал, сколько бронзовых ножей можно получить за небесный камень и что скажут другие рода, когда Быстрые Лисицы первыми принесут его к кузнецам. Пряла, обнимая Зорю, всё ещё не отошедшая от случившегося, шептала, что им бы собрать грибов, кореньев и вернуться домой, пока духи не решили добить тех, кого только что предупредили.
Рабыни молчали.
Их мнение никого не интересовало.
Чёрна слушала крики и вдруг почувствовала, как внутри, в той части души, которую она давно считала мёртвой, шевельнулась странная дикая мысль: а что, если это знак не им, а ей? Что, если духи неба всё-таки услышали? Что, если её родичи, ушедшие за грань, нашли способ послать весть через небесный огонь, упавший с высоты?
Эта мысль была безумной.
Чёрна опустила глаза, чтобы никто не увидел её лица. Губы сами начали шевелиться, почти беззвучно повторяя имя, данное ей при рождении, то самое, которое здесь никто не произносил и которое годы рабства пытались стереть из памяти.
Сола.
Сола.
Сола.
Имя всплывало трудно, как утонувшая вещь из мутной воды. Когда-то нежный голос матери звал её так по утрам. Сола, просыпайся. Сола, не бегай к воде одна. Сола, иди сюда, я заплету тебе волосы. Теперь это имя казалось почти чужим, потому что Быстрые Лисицы знали её только как Чёрну, рабыню без имени, вещь, которую можно толкнуть, ударить, послать за водой, забыть у костра.
Она была совсем юной, когда Ворон, вождь рода Быстрых Лисиц, взял её и мать трофеями после набега. Мать Солы происходила из рода Красного Песка, была женой вождя, женщиной гордой, привыкшей не склонять голову перед чужими. В плену такая гордость быстро стала бедой. Ворон избил её на глазах у других, чтобы все видели, что у рабынь нет прежней жизни, прежних прав и прежних имён. Маленькая Сола тогда впервые поняла разницу между домом и рабским существованием не умом, а телом, страхом, болью и невозможностью спрятаться.
Мать умерла спустя несколько дней от побоев.
Её тело выбросили за край стоянки, и Сола осталась одна.
Потом были годы, слившиеся в один длинный беспросветный кошмар, повторявшийся и повторявшийся день за днём. Пинки, голод, чужие руки, тяжести, зима, дым, работа, обноски, объедки, приказания, смех сверстников, равнодушие. Всё то, что ждало бесправную рабыню, где бы её ни держали. Если бы не шаман Буря, однажды проявивший к ней толику доброты, она, скорее всего, не выжила бы. Он не сделал её свободной, не вернул имени, не защитил от всех бед, но иногда давал еду, гонял особенно жестоких мальчишек, а позднее сказал родичам, что духи наложили на Чёрну проклятие пустого чрева. И тех, кто её тронет, может постигнуть та же участь. Хотя тут она не была уверена, может, и правда была проклята, ибо в отличие от других не беременела.
Мужчины рода, опасаясь проклятия, стали обходить её стороной.
Возможно, шаман сказал это не ради неё. Может, ему просто не нравилось, когда рабыни слишком быстро умирали, ведь новая вещь стоила сил, риска и удачного набега. Но Чёрна всё равно была благодарна. В мире, где милость могли посчитать за глупость, даже такая защита казалась подарком.
Пока она блуждала по закоулкам памяти, спор на поляне нарастал и уже грозил перейти от криков к рукоприкладству.
Тогда грянул голос Грома.
— Молчать!
Он рявкнул так, что все умолкли. Даже Веда прикусила язык, хотя глаза её продолжали метать искры.
Гром обвёл всех тяжёлым взглядом.
— Спорить будете дома у костра. Здесь мы одна рука, один кулак.
Он поднял ладонь, медленно сжал её в кулак и задержал в воздухе, чтобы все увидели.
— Решаю я. Вихор прав: такой шанс бывает раз в жизни. Небесное железо стоит того, чтобы рискнуть.
Он посмотрел на Веду. Та не опустила глаз сразу, но всё же отвернулась первой.
— Мы идём, — продолжил Гром. — Разведаем, что и как, а там будем смотреть. Сперва надо узнать, есть ли оно там, лежит ли. Падение звезды видели многие племена, и многие рискнут, не побоятся пойти и взять. Нам повезло. Вот она, скала, где звезда задела гору, почти под носом. Значит, мы идём искать небесные камни.
Он ещё раз осмотрел сородичей и, убедившись, что никто не возражает в открытую, удовлетворённо кивнул.
— Сворачиваем отдых. К ночи надо найти место для стоянки. До горы ещё идти и идти. Завтра день, а может, и послезавтра. Поднимаемся!
Последнее слово он бросил уже рабыням, и те поднялись быстрее остальных.
К концу дня они вышли к берегу быстрой реки, бравшей начало где-то на горных склонах. Река была неширокой, но говорливой и злой: вода, холодная и чистая, неслась между камней, билась о круглые булыжники, закручивалась в мелкие водовороты и звенела так громко, что рядом с ней приходилось повышать голос. Берега и русло были усыпаны камнем — от огромных валунов, покрытых жёлтым лишайником, до мелкой серой гальки, скользкой под босыми ногами.
Главное, здесь можно было пополнить запасы воды.
Гром выбрал небольшую поляну, где растительность была не такой густой, а несколько старых елей образовывали защиту от ветра. До темноты оставалось не так много времени, и, хотя все устали, стоянку следовало устроить правильно: костёр, место для сна, место для припасов.
— Возьми этих, — сказал Гром, указав на Чёрну и Невольку и обращаясь к Болоту. — Пусть валежника соберут.
Болот без возражений скинул со спины короб и глянул на рабынь.
— Бросай корзины и вперёд!
Чёрна сняла ношу, осторожно поставила её у дерева и пошла следом. Неволька, рыжеволосая, худая, с вечными синяками на руках, торопливо засеменила рядом.
— А ты расчисти место для костра, — бросил Гром Сиротке. — Но сперва воды набери.
Он кинул ей пустой бурдюк, и девушка едва успела поймать его обеими руками.
— Вихор, присмотри.
Родичи, избавившись от груза, стали рассаживаться на поляне, вытягивая уставшие ноги и разминая спины. Одна Веда не села. Она ходила вокруг будущей стоянки, шептала заклятия, втыкала в землю палочки с привязанными к ним косточками, раскладывала сухие травы и недовольно косилась на мужчин, которые думали о железе небес больше, чем о духах места, куда собирались. Дарин и Струг, немного передохнув, взялись за разделку добытых за день зайцев, используя один из больших береговых валунов как стол. Оставшиеся женщины перебирали съестные припасы, доставали глиняную посуду, мешочки с крупой, сушёные ягоды и связки трав для похлёбки.
Чёрна нагнулась за очередной веткой, когда Болот подошёл к Невольке.
Та тоже согнулась за валежником и не успела отпрянуть. Болот ухватил её сзади за волосы и резко потянул вверх. Девушка вскрикнула, но тут же прикусила губу, потому что крик мог только рассердить.
— Ночью придёшь ко мне, — сказал он негромко. — Поняла?
Неволька опустила глаза.
— Д-да.
— И сходи к реке, помойся, — поморщил нос Болот. — Воняет от тебя.
Её грязные огненно-рыжие волосы рассыпались по плечам, когда он отпустил. Неволька ещё несколько мгновений стояла неподвижно, потом снова нагнулась за ветками, будто ничего не произошло. Чёрна тоже сделала вид, что ничего не видела. Рабыне опасно смотреть слишком внимательно на чужую беду, особенно если эта беда сегодня выбрала не её.
Ночь приближалась неумолимо.
Мужчины договорились об очередности дежурства у костра, чтобы на карауле всегда были двое. Женщины после ужина улеглись на расстеленные шкуры, сбившись в кучку. Остатки каши отдали рабыням, заодно велев помыть котёл и посуду. Чёрна ополоснулась в реке вместе с Неволькой. Вода была такой холодной, что перехватывало дыхание, но смыть дневную грязь всё равно было приятно, хотя чистота рабыни никого не радовала и длилась недолго.
Потом она устроилась поодаль от костра, под вывортом корней, где в земле чернела заросшая яма. Нарвала травы, сделала тонкую подстилку, стянула с себя мокрую одежду и укрылась ею, свернувшись так, чтобы сохранить хоть немного тепла.
Сон не шёл.
Где-то в чаще ухала сова, издалека доносился волчий вой, река шумела в темноте, а костёр потрескивал, бросая на стволы дрожащие отблески. Было жутко, но свет огня всё же внушал уверенность, что беда обойдёт стороной. Чёрна лежала, глядя в темноту, и всё думала об упавшей звезде.
Ей хотелось верить, что духи её предков не оставили свою кровинушку.
Однажды она слышала, как шаман Буря сидел у костра и рассказывал родичам: там, где падает звезда, мир духов на миг соприкасается с миром живых, и в таком месте предки могут покинуть чертоги смерти, чтобы шепнуть слово тем, кто ещё способен услышать. Тогда Чёрна слушала из темноты, держа в руках грязную миску, и не смела подойти ближе. Теперь эти слова возвращались сами, разгораясь в душе слабым светом.
Что, если там, где упала звезда, всё изменится?
Что, если она найдёт знак?
Что, если мать, отец, братья всё-таки помнят её?
Воображение рисовало картины встречи с родными. Поблекшие образы оживали, приобретали новые краски. Лица знакомых и почти забытых родичей мелькали перед внутренним взором. Мать улыбалась. Отец стоял у входа в землянку. Братья бежали по берегу Большой Воды. Кто-то звал её по имени.
Сола.
Она не заметила, как погрузилась в дрёму.
Ей приснился дом.
Просторная землянка, сырая, тёмная, пахнущая дымом, глиной и рыбой. Там было сумрачно, но не страшно. Она снова была маленькой девочкой, сидевшей на коленях у матери, и чувствовала, как костяной гребень медленно проходит сквозь волосы. Мать пела песню, слова которой давно выветрились из памяти, но во сне Сола вдруг услышала их снова — тихие, тёплые, покачивающиеся, как лодка на спокойной воде.
А может, вся её жизнь у Быстрых Лисиц и правда была лишь сном?
Страшным, долгим, навеянным злыми духами сном, который вот-вот рассеется, если она крепче вцепится в материнскую руку и не станет открывать глаза.
В очаге горел огонь, но от него не веяло теплом. Наоборот, холод медленно подбирался к плечам, касался шеи, щеки, обнимал голову и начинал сжимать в своих объятьях.
Чёрна открыла глаза и едва не закричала.
На фоне рассветного неба она увидела, что по её телу ползёт огромная змея.
Только вбитая годами привычка не позволила ей издать ни звука. Крик рабыни — лишняя причина для удара. Крик рабыни — забава для тех, кто любит смотреть, как она пугается. Поэтому Чёрна замерла, чувствуя, как холодное тяжёлое тело скользит по животу и груди.
Голова змеи нависла над лицом.
Жёлтые глаза смотрели в упор. Раздвоенный язык выстреливал наружу, собирая запах страха. Чёрну затрясло мелкой дрожью, и змея недовольно зашипела, отвернула голову, медленно отползая прочь. Сердце колотилось так бешено, что в висках застучали маленькие молоточки.
— А ты говорил, заорёт, — раздался неподалёку раздосадованный голос Вихора.
Он сидел у костра, явно недовольный ночной забавой.
— Да ты видел её глаза? — ехидно захихикал Струг. — Того и гляди на лоб бы вылезли. Просто она от страха язык проглотила. Погоди, сейчас змеюку Невольке сунем, а то больно довольная спит.
— Получила много мужской ласки и зазналась, — поддержал Вихор.
Струг подошёл, ткнул в землю рогатиной, прижимая голову змеи, затем перехватил её за голову и хвост. Змея извивалась, тёмная, блестящая, сильная, и Чёрна, всё ещё не способная нормально вдохнуть, смотрела на неё с ужасом и странной завистью. Змея могла укусить. У неё были зубы и яд. У рабыни не было ничего.
— Струг!
Негромкий басовитый окрик заставил юношу обернуться.
Гром проснулся и уже наблюдал за происходящим, приподнявшись на локтях.
— Ты знаешь, что эта змея ядовита? Если укусит Невольку, сам потащишь её скарб. Понял?
— Понял, — поникшим голосом буркнул Струг.
Он размахнулся и закинул змею в кусты, подальше от стоянки.
Гром осмотрелся, поморщился и сказал:
— Вихор, сбегай, отлови змеюку обратно. Не дело мясу пропадать.
Струг виновато отвёл взгляд. Вихор, сдерживая смех, поднялся.
— А вы идите дров соберите, костёр еле теплится, — добавил Гром.
— Что смотришь? Вставай! — рыкнул Струг на Чёрну, недовольный тем, что шалость сорвалась и ещё обернулась нагоняем.
Она быстро нацепила свои лохмотья и поднялась. Тело отозвалось привычной ломотой. За ночь она сильно продрогла, мокрая ткань неприятно липла к коже, а на душе было пусто и тоскливо от понимания, что дом, мать и песня оказались лишь мороком, навеянным усталостью и лесными духами.
Над рекой густо клубилась утренняя дымка.
Рассветное солнце только поднималось из-за деревьев, и его первые лучи окрашивали туман в золотисто-молочный цвет. Вода шумела среди камней, на мокрой траве блестела роса, а мир на короткое время казался таким чистым и тихим, что хотелось в нём раствориться.
Чёрна вместе со Стругом отошла от стоянки и стала собирать валежник.
Она нагибалась, поднимала сухие ветки, складывала их в охапку, стараясь не думать ни о сне, ни об упавшей звезде, ни о том, что впереди их ждёт путь к горе. Струг шёл рядом, то посвистывая, то оглядываясь на кусты, куда Вихор отправился искать змею.
И вдруг Чёрна почувствовала взгляд.
Не рассеянный лесной взгляд, к которому привыкаешь с детства, когда кажется, будто за тобой следят деревья, птицы, тени и духи под корнями. Нет. Этот взгляд был прицельным, холодным, полным недоброго любопытства.
Она медленно повела головой.
Всё было тихо.
Лес замер. Застыли ветви, ни одна лесная тень не шевельнулась, не хрустнула ветка под чужой ногой. Но неприятное ощущение не отпускало. Оно липло к спине, пробиралось под кожу, заставляло волоски на руках стоять дыбом.
— Кар!
Ветви одной из соседних елей вздрогнули, и с них сорвались несколько ворон.
Чёрна дёрнулась и едва не выронила набранные ветки.
— Ох ты же, бестолковые птицы! — выругался Струг, заметно напрягшийся. — Напугали.
Чёрна украдкой посмотрела на него.
Тоже почувствовал.
Эта мысль пришла сама, и от неё стало ещё тревожнее. Струг был глуп, жесток и слишком доволен собой, но он был охотником, пусть и молодым. Если даже он ощутил что-то неладное, значит, лес не просто пугал её утренними тенями.
— Ладно, хватит, — резко сказал Струг. — Идём.
В его движениях исчезла прежняя вальяжность. Он больше не растягивал шаг, не посвистывал и не оглядывался на Чёрну с насмешкой. Теперь он двигался быстрее, резче, будто хотел как можно скорее оказаться рядом с костром, мужчинами и открытым местом.
Когда они вернулись, стоянка уже просыпалась.
Сиротка набирала воду в котёл. Неволька сидела в стороне, прижав колени к груди и глядя куда-то мимо людей. Старшие женщины суетились с припасами, Пряла жаловалась на дочь за потерянную завязку, Веда молча проверяла амулеты, разложенные по краю поляны. Мужчины сидели вокруг пепелища, сонные, хмурые, но уже думающие о дороге. Только Малка и Зоря ещё спали, укрытые шкурами, с молчаливого согласия старших.
Чёрна положила валежник у костра и снова посмотрела в сторону леса.
Там ничего не было, как не было больше и этого неприятного ощущения.