Малка потянулась на шкурах, прислушиваясь к обычному гулу давно проснувшегося поселения за стенами. Она зевнула, прогоняя остатки сонливости, и наконец встала. Раздавшийся громкий детский визг напомнил ей, что пора бы подкрепиться.

В углу землянки стояла миска и кувшин, оставленные здесь для неё, пока она бессовестно дрыхла. А что оставалось делать? Да, её больше не держали взаперти и позволили почти свободно передвигаться по селению, но ей просто нечем было себя занять. Потому она целыми днями ходила, бродила по всем закоулкам и просто наблюдала за работой местных мастеров, играми детей и тренировками юных охотников. С последними, к слову, она даже почти подружилась — пусть они и смеялись над ней, но разрешили добраться до лука и стрел. И это она считала лучшим, что с ней тут произошло.

Пока она приводила себя в порядок и завтракала, полог распахнулся, и в её землянку вошла Тали. Это была молодая девушка, возрастом примерно как Малка, — одна из местных, дочь рабыни, что родилась и выросла в этом селении.

Тали поздоровалась, кивнув, подошла и села рядом.

— Будешь? — спросила Малка, указывая на еду, которой было столько, что можно было накормить ещё двух, а то и трёх Малок, будь здесь такие.

Тали кивнула, испуганно посмотрев на вход, но протянула руку и взяла лепёшку. Малка каждый раз предлагала Тали поесть, подкармливала её, хоть та поначалу отказывалась, но Малка умела настаивать.

Резкий, громкий звук ударил по ушам, когда они уже вставали после утренней трапезы. Малка только недавно перестала вздрагивать от этих звуков, что поначалу вызывали у неё панику от непонимания происходящего. Как потом выяснилось, это был звук, издаваемый странным обрядом шамана, когда его люди били каменным молотом по странному идолу, стоявшему в центре — или что это было, она не понимала, — похожему на панцирь черепахи, но пустой и из бронзы. Нет, ну вот честно, это была бронза, настоящая, та, из которой в её племени делали дорогое оружие, — а тут дикари просто лупили по ней огромными каменными молотами, и она от этого издавала пронзительное «Тонг!».

Малка надела свой пояс, и Тали помогла его завязать. Сама же задумалась — сколько она уже здесь? Давно перестала считать дни, отмеряя их вместо этого камешками, бросая их в пустую кружку каждое утро. Иногда, когда было совсем грустно, она высыпала их и со слезами на глазах пыталась посчитать. Хотя чем дольше она тут находилась, тем реже это происходило. Малка стала здесь почти своей — на правах женщины духа к ней было особое отношение с первого дня. Она не стеснялась этим пользоваться: пусть и с боем, но добилась разрешения выходить из своей темницы. Не сразу, но шурахи разрешили, устав бороться с её упрямством.

Стражи у входа в землянку теперь скорее по привычке торчали рядом, чем действительно её стерегли, — она давно могла бы сбежать в лес, если бы очень захотела, только куда бежать одной, без припасов, без ясного понимания дороги, известной лишь смутными, неполными воспоминаниями, да был ориентир — Гора. Малка почти не сомневалась, что найдёт их пещеру, но это «почти» легко могло превратиться в «никогда», если она плохо подготовится. К тому же вождь, что ещё несколько раз встречался с ней в своей пещере, куда её приводили, прямо ей заявил, что они её более не неволят и она свободна идти куда хочет, но если пожелает — может остаться пока тут. Малка сперва обрадовалась и готова была бежать обратно сломя голову, да потом сообразила, что одна, без оружия, без припасов сгинет раньше, чем дойдёт куда-либо, а ничего из этого вождь ей предложить не пожелал, сделав хитрый ход — дав ей свободу выбора, или, точнее, лишь видимость такового.

Она откинула полог и вышла наружу, щурясь на утреннее солнце. Воздух пах свежим хлебом из печёного зерна — где-то неподалёку уже догорали утренние очаги, а ноги приятно холодило мокрой от росы травой. Она почти сразу заметила знакомую компанию подростков у дальнего края поляны — там, где вкопанные в землю снопы соломы и растянутые на раме шкуры служили мишенями для стрельбы, а рядом, чуть в стороне, боролись двое мальчишек помладше, поднимая пыль и азартно вопя.

— Эй! Диха-дауха! — окликнул её один из парней, тот самый, с кривым передним зубом, что неделю назад долго смеялся над её попыткой говорить, а потом сам же и учил заново, терпеливо повторяя слова по три раза. Малка и сейчас понимала его даже не через слово, а через пять, постоянно спрашивая у Тали, стоявшей за её спиной словно тень: «Что этот кривозубый отпрыск бесстрашного зайца говорит?»

Выяснила. Муакаша — так звали этого задиру — звал Малку снова стрелять из лука. Не мог простить ей то, как она вчера обошла его в точности, поразив быстрее и, главное, точнее все мишени. Правда, потом ей показали настоящий мастер-класс — но то были старшие сородичи Муакаша, с огромным опытом за плечами.

И вообще, когда Малка поняла принципы обучения у шурахов, то немного расстроилась даже. Шурахи со знанием дела подходили к подготовке своих юных воинов-охотников, выстроив для них настоящую игровую площадку, где можно и пострелять из лука, и побегать по вкопанным брёвнам, причудливым образом переплетённым и торчащим. Здесь будущие воины и охотники могли максимально раскрыть свои способности, оттачивать навыки, чего и близко не было в её роду Быстрых Лисиц. Шурахи на голову превосходили её родичей, хотя те считали их дикими. Впрочем, шурахи её родичей вообще за людей не считали. Для них все, кто не шурахи, были сродни животным. И она, Малка, была бы такой же, не приюти их с Солой дух, что в корне поменяло её положение в их глазах. Посчитали за равную.

Малка фыркнула и, не говоря ни слова, направилась к ним, на ходу разминая плечи привычным движением, каким разминала их перед каждой тренировкой с духом. Эти простые с виду движения на деле помогали лучше подготовить тело к упражнениям и работе.

Здесь, среди этих мальчишек и девчонок её примерного возраста, она давно перестала быть чужой — пленницей, диковинкой вождя. Она стала просто той, кто стреляет метче половины парней, — и это давало ей место среди них, пусть маленькое, пусть шаткое, но настоящее. Она натянула протянутый ей чужой лук — свой, с драгоценной серебристой тетивой, ей так и не вернули, и вождь держал его при себе как трофей. Теперь её тетива украшала его лук, что царапало где-то внутри всякий раз, стоило об этом вспомнить.

Вжуух! — пустила стрелу в дальнюю мишень.

Почти в яблочко. Достаточно, чтобы заслужить одобрительный гогот и пару завистливых взглядов.

Муакаша выстрелил следом, чуть смазав, и под общий смех замахал руками, оправдываясь то ли плохим светом, то ли неудобным луком, то ли ещё какой-то причиной, которую остальные с удовольствием высмеивали наперебой. Малка, слушая эту перепалку через слово, ловила себя на мысли, что понимает уже гораздо больше, чем понимала неделю назад, — отдельные слова, интонации чужого языка, которыми люди дразнят друг друга и смеются, — и вдруг неожиданно поняла, что сама желает этот язык выучить, хотя точно не собирается оставаться с шурахами навсегда.

Один из парней постарше, до этого молчаливо наблюдавший со стороны, вызвался стрелять с ней на пару — кто быстрее собьёт три метки подряд. Малка приняла вызов с азартом, совершенно не опасаясь проигрыша или того, что её высмеют за саму дерзость тягаться с парнями. Здесь, кажется, никого не заботило, что она девчонка, — важнее было, кто метче, и только. Она выиграла с небольшим отрывом, и даже проигравший, пусть и надувшись для виду, в итоге хлопнул её по плечу с уважением, которое не нужно было переводить ни на какой язык.

Она провела так добрую часть утра, забыв на время, что она вообще-то не своя здесь, что все эти люди вокруг принадлежат роду, чьи воины убивали и пленили её родичей, — теми, кем пугали непослушных детей родители, обещая, что к таким непременно придут шурахи. Смех был смехом. Меткость — меткостью. Здесь, на тренировочной площадке, это оказывалось важнее.

К полудню, когда солнце начало припекать по-настоящему, они с Тали предпочли отсиживаться в тени леса. Малка нисколько не стесняясь пристально разглядывала свою спутницу, заставив ту смутиться.

— Ну и чем займёмся теперь? — будто невзначай поинтересовалась она, обведя глазами округу. — Хотя нет, расскажи о себе. А то мы который день вместе, а я о тебе почти ничего не знаю.

— Простите, госпожа…

— Стоп! — перебила её Малка. — Какая я тебе госпожа? Давай без этого вот «господин, госпожа». Рассказывай, говорю.

И Тали рассказала.

Тали была рабыней с рождения — дочерью захваченной много лет назад где-то на самом краю известных шурахам земель женщины, давно сгинувшей, но оставившей маленькую дочь, рождённую от семени шураха. Потому пусть она и считалась рабыней, но была полукровкой, а к таким шурахи относились лучше, чем к обычным пленникам. Её лучше кормили, меньше били и не держали в загоне с другими рабами. А приставили её к Малке то ли по приказу вождя, то ли по собственному почину девушки, разглядевшей в этом какую-то свою выгоду. Малка так и не поняла — спрашивала напрямую, но Тали давала столь расплывчатые ответы, либо делала вид, что не понимала, что Малка сама догадалась: близость к «женщине духа» давала Тали особый статус среди прочих рабов, некое подобие защиты, которым та явно дорожила. Почему та боялась в этом признаться, она не понимала, но и от рабыни отстала с этими допросами. Тали неплохо знала язык людей Лосиного озера — хуже, чем угрюмый переводчик-мужчина, но куда охотнее болтала, размахивая руками и подбирая слова через одно, и с каждым новым днём Малка понимала её всё лучше, а Тали — её.

— Сегодня обоз пришёл, — сообщила Тали, обмахиваясь пучком широких листьев вместо веера. — Издалека. С гор.

— Какой обоз? — не поняла Малка.

— Чужие. Не наши. — Тали неопределённо повела рукой в сторону, будто это всё объясняло. — Тоже шурахи, но другие. С других земель.

Малка нахмурилась, не сразу уловив смысл.

— Разве шурахи не одни везде?

Тали фыркнула — почти с той же интонацией, с какой сама Малка фыркала над чужим невежеством, — и на миг стала будто на голову выше собственного рабского статуса, довольная, что хоть в чём-то знает больше.

— Много нас. Много стойбищ. Наше — только одно. Есть ещё — в горах дальше, там камень долбят, ищут жёлтый мягкий камень, что блестит. Есть у большой воды — рыбу ловят, сушат, коптят на дыму. Есть в пещерах — соль достают, белую, из земли, глубоко копают. Каждое племя своё носит, меняет на то, чего у них нет. Наши скот разводят, — указала она на загоны с животными и людьми.

Малка молчала, переваривая услышанное. Она никогда прежде не задумывалась, что там, за пределами страшных сказок про людоедов из леса, может существовать целый сплетённый узел разных стойбищ, разных родов, ведущих между собой обмен, — совсем как её собственный род когда-то обменивался с соседями шкурами на зерно, зерном на соль. Оказалось, шурахи в этом плане такие же. Как же мало правды было в сказаниях стариков о племени людоедов у гор.

— А эти, что пришли, — тоже такие же, как… — Малка запнулась, подбирая слово, — как здешние? Едят неправильных людей?

Тали не сразу ответила, будто вопрос показался ей странным или неудобным.

— По-разному у всех, — наконец сказала она, уклончиво, будто опасаясь касаться этой темы. — Идём, сама посмотришь. Знаю лишь, что великий хозяин, вождь Варгхо, не хочет больше есть неправильных людей, хочет начать с ними торговать, а великий хозяин, шаман Вурдайлакх, напротив, говорит, что боги гневаются на племя шурахов за то, что вождь отступает от заветов предков.

Тали вздохнула — тема явно была не из тех, которые она хотела бы обсуждать.

— Ладно, — отмахнулась от неприятной для собеседницы темы Малка.

Они уже подходили к краю центральной площади.

Обоз оказался небольшим — десяток чужаков, шедших пешком, нагруженных тюками шкур и тяжёлыми, позвякивающими на ходу мешками. Лица этих людей были раскрашены иначе, не серыми полосами, а сплошь одним, тускло-красным цветом, растёртым от лба до подбородка, и говорили они с таким выговором, что даже Тали, слушая, недовольно морщилась, силясь разобрать через слово.

— Соль несут, — определила она наконец, кивнув на позвякивающие мешки. — Меняют на шкуры, на стрелы, на то, что у нас хорошо делают. Ещё рабов заберут и прочий скот.

Малка смотрела, как чужаков встречает толпа у края стойбища, как люди племени ощупывают мешки, пробуют соль на язык, кивают, придирчиво торгуясь через нескольких общих знакомцев с обеих сторон, — целый маленький, почти праздник. Со слов Тали, праздником этот день и станет вечером, когда разожгут большие костры и устроят общий стол. Один из пришлых даже рассмеялся какой-то шутке местного воина, хлопнув того по плечу, — и это простое, дружеское панибратство отчего-то смутило Малку сильнее самого факта существования других шурахов.

После обеда Тали повела её в другую сторону стойбища — туда, где Малка прежде не бывала, к длинной, врытой в склон землянке, из которой поднимался густой, сладковатый запах, чувствовавшийся ещё за много шагов.

Внутри, в полумраке, разгоняемом лишь парой чадящих факелов, несколько женщин — все в возрасте, все с обветренными, уверенными лицами и крепкими, разбитыми тяжёлой работой руками — колдовали над рядом больших глиняных чанов, расставленных вдоль стен, под которыми горел слабый огонь. В соседней землянке уже стояли выдолбленные из цельного ствола чаны, закрытые крышками, источая тот самый сладкий запах. Малка заглянула походя в один из открытых глиняных чанов. В нём что-то бродило, покрытое пузырящейся, пенистой шапкой, издававшей глухое, едва слышное бульканье. Дальше уже отстоялась мутновато-золотистая жидкость, которую женщины аккуратно переливали в глиняные кувшины через плетёное сито из тонких корней, ловко подставляя посуду, чтобы не пролить ни капли драгоценного напитка.

— Пиво варят, — пояснила Тали, понизив голос, будто в этом месте полагалось говорить тише обычного, с той же почтительной опаской, с какой говорят о духах и богах.

— Что это? — не поняла Малка, никогда прежде не видевшая ничего подобного в своём роду.

— Мёд да зерно проросшее, в воде размоченное, чтоб сладость дало. И травы кладут — вон, видишь, сушёные пучки над огнём. Без них не бродит как надо, слабое выходит, силы в нём нет, — объяснила Тали, знавшая о процессе явно больше.

Одна из женщин, следившая за гостями и бывшая, на взгляд Малки, самой старшей, с седой, заплетённой в тугую косу прядью, спускавшейся из-под цветастого убора, заметив интерес девушки, подозвала Малку ближе властным, не терпящим отказа жестом, что-то сказала, кивнув на один из готовых кувшинов, и в её тоне Малка расслышала не столько приказ, сколько своеобразное, покровительственное гостеприимство.

— Попробовать зовёт, — перевела Тали, и в её голосе прозвучало что-то среднее между завистью и опаской. — Тебя зовёт, — добавила она с лёгкой, тщательно скрываемой обидой.

Малка нерешительно взяла протянутую глиняную чашу, тёплую на ощупь, будто её только что достали из-под шкур. Питьё оказалось густым, сладким, с горчинкой на самом дне вкуса, отдающей чем-то смолистым и незнакомым. Она никогда не пробовала ничего похожего — и сама себе призналась, что ей понравилось.

Женщина, видя реакцию Малки, улыбнулась и предложила ещё. Малка разумно согласилась повторить и приняла понравившийся ей напиток, на этот раз угостив им Тали — под суровым, укорительным взглядом женщины, начавшей бормотать не столь доброжелательные слова, как в начале, видимо считая, что рабыня недостойна подобного напитка, но и не ставшей её останавливать, видимо решив, что Малка в своём праве. А дальше, дальше она ощутила невероятную лёгкость. Мысли порхали словно бабочки на поляне, мир расцвёл красками и наполнился солнцем. Тяжесть накрыла её только утром, пришла вместе с головной болью и не оставляла почти до обеда. Голова слегка продолжала плыть, стены землянки чуть качались, будто само жилище дышало вместе с ней, а звуки — несмолкаемый гомон стойбища — сделались глуше и одновременно ярче, будто она слушала их через толщу воды.

— Крепкое, — только и смогла выговорить Тали, явно страдающая не меньше, хотя и старающаяся не подавать вида.

— Тали, что это было? — наконец собравшись с мыслями, спросила Малка свою переводчицу, да что уж, почти подругу.

— Пиво, — ответила та. — Нам с тобой подсунули самое крепкое, не разбавленное. Оно с ног воина свалит с одной кружки, а таких, как мы, и подавно.

— Ууухх! — Малка вспомнила вчерашнее. Вспомнила, как женщины у чанов рассмеялись — не зло, а с той же снисходительной теплотой, с какой смеются над неопытностью молодых, вспоминая, наверное, собственную первую пробу много лет назад. Старшая что-то сказала, похлопав Малку по плечу широкой, шершавой ладонью, и Тали тогда перевела:

— Говорит — это трава от головы. Она кружит сильнее мёда самого, напрочь отключая глупые кочерыжки, глупых детишек. Хорошо для праздника, для обряда важного. Плохо — если много и не в свой час.

Малка кивнула, не совсем уверенная, что вообще поняла всё правильно, а не надумала половину из сказанного Тали тогда.

— Ух, да! Не ожидала подобного у шурахов встретить. Вот бы выведать у них секрет этого напитка да родичам своим передать, да и духу преподнести в дар знание подобное. Мммм…

К вечеру, наконец оклемавшись, но всё ещё чувствуя лёгкое, тёплое эхо вчерашнего, Малка вместе с Тали забрела к краю поляны, где играли самые маленькие дети шурахов под присмотром пары старших.

Один из стариков — сухой, узловатый дед, с голосом, скрипучим, как он сам, — показывал мальчишке лет пяти, как правильно держать пальцы на тетиве маленького, детского лука, поправляя хватку раз за разом с бесконечным, нескончаемым терпением, не срываясь на крик даже тогда, когда мальчишка в третий раз подряд ронял стрелу себе под ноги. Рядом другая старуха учила девочку постарше плести из ивовых прутьев — точь-в-точь как Малка уже видела раньше, ещё в первые дни плена, только теперь она смотрела на эту сцену иначе, без прежнего цепенящего страха, а с чем-то похожим на простое любопытство. Девочка хмурилась, кусала губу от сосредоточенности, и старуха, не выдержав, легонько щёлкнула её по носу, что-то приговаривая с явной насмешливой лаской, отчего обе рассмеялись.

Чуть поодаль ещё несколько малышей возились в пыли, играя в какую-то свою, непонятную постороннему игру с камешками и палками, а один совсем крошечный, едва научившийся ходить, упрямо ковылял за старшим братом, падая через каждые несколько шагов и тут же снова поднимаясь на ноги без единой слезинки, будто падения были для него не бедой, а обычной, ожидаемой частью пути.

— Тали, — спросила Малка, наблюдая, как старик в очередной раз поправляет пальцы мальчика на тетиве, — а если кого поймали, как вон те, в яме у входа, — куда их потом девают?

Тали помолчала, прежде чем ответить, — дольше, чем требовалось для простого перевода мысли в слова, машинально теребя край собственной потрёпанной накидки.

— По-разному, — сказала она наконец. — Кого в дом возьмут — работать, как я. Кто в яме останется — на обмен, на… — она замялась, подбирая слово, — на нужды рода. А кто сильный — тех в дальние земли гонят. Копать, таскать тяжёлое. Туда, где камень, где соль. Не все возвращаются оттуда. Многие там и остаются, до самого конца.

Малка почувствовала, как что-то неприятное царапнуло где-то под рёбрами при этих словах, — она не сразу поняла, почему именно эта деталь зацепила её сильнее прочих, и списала это на всё ещё не до конца выветрившееся хмельное марево в голове.

Крик донёсся со стороны центральной поляны — резкий, злой, перекрывший на миг обычный гул стойбища.

Малка обернулась вместе с остальными и увидела, как двое воинов, один в перьях и рогатых украшениях, какие носили ближние люди шамана, другой — в простом убранстве рядового бойца вождя, схватились друг с другом почти вплотную, тыча пальцами в грудь один другому, выкрикивая что-то на повышенных тонах, брызжа слюной от злости. Из-за чего началось, Малка не поняла — то ли из-за того, кто первым должен был получить свою долю мяса с разделанной туши, то ли из-за очереди на охрану дровяной поленницы, — какая-то до смешного пустяковая, бытовая мелочь, о которой в другой день и не вспомнили бы вовсе.

Но пустяковой она не выглядела ни на грамм, судя по тому, как быстро перепалка скатилась к тому, что оба схватились за рукояти ножей, а вокруг них начала стягиваться большая, встревоженная толпа зевак, одни из которых явно болели за одну сторону, другие — за другую, перебрасываясь короткими, злыми репликами.

Их растащили свои же — с обеих сторон разом, будто такое случалось не впервые и всем изрядно надоело. Растащили грубо, без особой деликатности, отпихивая обоих в разные стороны, награждая тумаками, что-то рявкая на обоих одинаково резко, невзирая на то, чей это был человек, — один пожилой воин, судя по седине и шраму через всю щёку, явно старший над остальными, отвесил зачинщику с перьями тяжёлый подзатыльник и что-то прорычал ему в лицо, отчего тот, всё ещё кипя от злости, всё же попятился и отвёл взгляд.

Тали дёрнула Малку за рукав, торопясь увести подальше, будто не хотела, чтобы их вообще видели поблизости от этого места.

— Всегда так, — пробормотала она себе под нос, не то Малке, не то самой себе, явно не горя желанием развивать тему, ускоряя шаг. — Люди шамана и люди вождя. Не любят друг друга. Давно уже.

— Почему? — заинтересовалась та.

Тали пожала плечами, отводя взгляд куда-то в сторону, и Малка заметила, как та быстро, почти незаметно, оглянулась через плечо, по сторонам — не идёт ли кто следом, не слышит ли кто их разговор.

— Не моего ума дело, — сказала она шёпотом. — Но вождь и шаман на дух друг друга не переносят, оттого и случаются стычки родичей — кто за шамана, кто за вождя.

Судя по тому, как быстро и заученно она это произнесла, Малка поняла: дело, возможно, и не её, Тали, ума, но знает она об этом куда больше, чем готова говорить вслух, — и знание это явно не из тех, которыми делятся с чужаками, даже с теми, к кому успела привязаться.

Почти перед самым закатом на краю поселения появилась довольно большая процессия — новый караван шёл явно издалека, но были это шурахи из этого же племени. Сначала Малка подумала, что это охотники, но Тали лишь покачала головой:

— Нет, это родичи из соляных рудников. Вернулись скот сменить на работах. Иначе подохнут все быстро.

Малка разглядывала их издалека — несколько воинов, ведущих группу измождённых пленников, только что доставленных откуда-то с дальних троп, судя по толстому слою пыли на их ногах и той особой, шаркающей походке, какая бывает у людей после многодневного перехода. Кто-то из вновь прибывших едва держался на ногах, кто-то тащил на себе тюк с каким-то грузом, судя по всему, той самой солью, о которой говорила Тали.

— Подожди, но вчера же был обоз с другого племени, что тоже соль принесли. Так зачем вам с ними меняться, если у вас сами соль добывают? — не поняла Малка.

— Так наши на обмен берут. Придут новые племена — и эту соль на шкуры, на жёлтое железо или рыбу поменяют. У нас место такое, к нам многие приходят, много чего на обмен приносят.

Малка кивнула, принимая ответ Тали, и не сразу разглядела в этой веренице идущих рабов что-то, что заставило бы сердце споткнуться. Просто скользнула взглядом по худым, измождённым лицам сгорбленных фигур, привычно отмечая про себя то же самое сострадание, какое чувствовала теперь при виде любого пленника этого стойбища, — и вдруг замерла.

Одна из женщин шла, странно придерживая руками низ живота, — так, как придерживают то, что несёшь внутри себя бережнее собственной жизни. Тощая, грязная, с исполосованными старыми и свежими рубцами руками, с волосами, свалявшимися в грязный, тусклый колтун, — и всё же в повороте головы, в том, как она на миг подняла взгляд, ощупывая взглядом чужие лица с той же настороженной, привычной обречённостью, с какой, наверное, оглядывала уже не первое подобное место, было что-то до боли, до озноба знакомое.

Малка стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как оставшееся похмелье этого странного дня разом улетучивается, вытесненное чем-то куда более острым и оглушительным.

Она сделала шаг вперёд, ещё не веря себе, потом ещё один, уже быстрее, не замечая, как Тали удивлённо окликает её сзади.

— Мама… Мама!

Слово вырвалось само, на родном языке, — слишком тихое, чтобы кто-то посторонний успел разобрать его смысл, — но женщина в веренице пленников вздрогнула всем телом, будто её окликнули по имени, которое она уже и не чаяла снова услышать, и обернулась резко, суетливо, ища взглядом источник звука среди чужих лиц вокруг.

Их взгляды встретились.

Веда застыла посреди дороги, и один из ведущих её воинов раздражённо толкнул её в спину, требуя не задерживать шествие, — но она, кажется, даже не почувствовала толчка, продолжая смотреть на Малку так, будто видела призрака, будто боялась моргнуть, чтобы видение не рассеялось.

И в это самое мгновение весь этот чужой, наполненный страхами и людьми мир перестал существовать. Малка налетела на Веду вихрем, обвившись вокруг шеи, распугав самих шурахов и продолжая радостно визжать. От чего процессия встала, замерев и не понимая, что делать.