Седьмой знал, что рано или поздно этот день настанет. Потому снял маску полевого хирурга с лица генерала так осторожно, будто боялся не рассчитать силу — хотя точный расчёт силы был тем немногим, в чём он никогда не ошибался. Просто не мог иначе — Система яростно бдила в подобных мелочах.

Маска отошла от кожи с тихим, влажным щелчком. Трубка манипулятора выскользнула из уголка рта, оставив на губах Квира лёгкий, блестящий след слюны и питательного раствора. Он отложил маску в сторону и на миг замер, глядя на открывшееся лицо генерала так, будто видел его впервые. Вообще-то это было почти так и есть — нет, он видел это лицо и раньше, когда после крушения на планете вытащил его ПЕХ из горной реки и снял шлем, — но впервые это лицо смотрело на него внимательным, пронзительным взглядом.

Лицо генерала изменилось за эти месяцы. Осунулось, ещё больше обросло неровной, клочковатой бородой, которую никто не удосуживался сбривать, — мелочь, не имевшая никакого тактического значения, но почему-то задержавшая на себе взгляд Седьмого.

— Дальнейшее восстановление продолжат нанороботы, — произнёс он наконец. — Бокс будет управлять процессом дистанционно. Маска больше не требуется.

Квир медленно прикрыл глаза, глубоко вдохнул, привыкая к воздуху пещеры без привычной прослойки фильтров и трубок между собой и миром. Втянул носом воздух — сырой, каменистый, с примесью дыма от тлеющего костра, — и на его лице отразилось что-то похожее на облегчение, смешанное с настороженностью.

— Доклад, боец, — приказал он, чувствуя, с каким трудом непослушный язык ворочается во рту и как тяжело даются даже эти простые слова. Но генерал справился, пусть голос и звучал крайне непривычно — хрипло и скомканно, — Пешка его понял.

Седьмому пришёл запрос от нейросети генерала по открытому каналу связи, и Система передала массив данных единым, почти мгновенным потоком — то, на что у человека ушли бы часы устного изложения, для нейросети заняло долю секунды.

— Боец, ты уснул? — раздался раздражённый голос Квира.

Седьмой встрепенулся, поняв, что упрёк генерала был адресован ему. Одной передачи данных явно оказалось недостаточно, будто устав, вбитый в него с рождения, требовал ещё и голосового доклада, что было странно. Строго говоря, для Пешки в уставе вообще не предусматривалось варианта, где они должны были готовить доклады вышестоящему командованию. Вся их задача сводилась к выполнению команд сержантов, а докладами по инстанции занимались как раз эти сержанты — те, кто стоял между пехотными штурмовыми клонами Империи и командованием, переводя разрозненные боевые действия в стратегический, осмысленный план. Здесь и сейчас сержанта не было. И требование генерала звучало логично. Даже Седьмой это понимал, но не было и протокола, объясняющего, как быть в такой ситуации. Седьмой, проведший на планете уже почти четыре месяца без командиров, худо-бедно научился ставить себе приоритеты и задачи сам, что было вопиющим отклонением, — но без задач и их выполнения вообще терялся смысл его существования. Хорошо, что был протокол 911, где перед ним стояла главная задача — спасение генерала, — и это стало для него стержнем. А потому, собравшись с мыслями и логами, Седьмой начал, а Система постаралась сформулировать и вывести перед ним понятный план изложения по событиям, чтобы он ничего не забыл и не перепутал.

— На четвёртый день после крушения, выбравшись из карстовых пещер, я обнаружил пятерых гражданских, из них двое были женского пола, — начал он, и голос его звучал ровно, почти без интонаций, как звучал всегда. Он поведал генералу о тех событиях, упомянув, что видео случившегося у водопада выделено в отдельный файл.

— Мои запросы помощи, как и просьбы связаться с администрацией планеты, были проигнорированы. Позже, когда я проводил передислокацию на место настоящей базы, снова состоялся контакт, в результате было проведено обследование аборигенок и выявлена странность — отсутствие у них имплантов и вживлённых нейросетей, как и следов их прежней установки. Потому, перебрав варианты, я пришёл к выводу, что данная ветвь человечества давно откололась от Империи и в результате катастрофы неизвестной природы в отдалённом прошлом деградировала. Полагаю, что данная система сейчас не входит в состав Империи. Полагаю также, что дальнейшие попытки связи с имперскими службами и спутниками связи будут безрезультатны.

— Хорошо, боец, но как так вышло, что на базе оказались посторонние? Почему они здесь? Устав строго запрещает привлекать гражданских без особой на то необходимости, — поинтересовался Квир, заставляя Пешку дать более развёрнутый ответ, следя за реакцией.

— Простите, генерал, но я по уставу обязан делать всё от меня зависящее для спасения гражданских лиц, если это не противоречит поставленной боевой задаче. Гражданским на момент их появления здесь угрожала опасность, выявленная диагностом медицинского бокса. Я просто выполнил требования устава, генерал. На данный момент лечение обеих аллурианок с позывными Малка и Сола окончено, и я могу попросить их оставить место базирования. Но… — Седьмой замялся, пытаясь правильно сформулировать свои мысли, — из разговора с гражданскими выяснил их имена, Малка и Сола, а также то, что их возвращение к месту жительства связано с высокими рисками гибели. Я не вправе просить их об этом или приказывать. За время совместного проживания составлена временная матрица местного языка. База языка каталогизирована и передана с пометкой «язык А1».

Квир слушал, не перебивая, отмечая про себя каждую деталь доклада — не только содержание, но и форму. Порядок изложения был безупречен, хронологичен, лишён явных логических провалов. Но темп речи то и дело сбивался, ускоряясь на нейтральных фактах и замедляясь ровно там, где, по мнению Квира, любая исправная Пешка проговорила бы информацию с одинаковой, бесстрастной скоростью.

— Аси, что скажешь?

— Да, генерал, веду сравнительный анализ. Пока всё сходится, файлы, переданные с системы носителя, подтверждают все события, как и действия Пешки.

— Двадцать девять дней назад пропала Малка, — продолжал Седьмой, дойдя наконец до недавних событий. — Отправилась на охоту в одиночку, не вернулась. Сола провела самостоятельный поиск в течение пяти дней, обнаружила следы предполагаемой гибели. Информация впоследствии не подтвердилась. Малка жива, содержится в месте проживания шурахов на правах… — он на мгновение задумался, подбирая слово, — гостьи. Хотя термин «гостья» может быть не вполне верным — возможно, это недопонимание с моей стороны этого аспекта жизни местного населения.

Квир отметил эту заминку. Едва заметную, длившуюся долю секунды дольше, чем позволяла обычная скорость обработки информации у Пешки его модификации. Для человека — ничто. Для машины, обученной выдавать ответ прежде, чем вопрос будет полностью сформулирован, — целая вечность. И это был звоночек.

— Пятнадцать дней назад делегация шурахов прибыла к базе для переговоров, — Седьмой продолжил, и снова в его тоне проскользнуло что-то похожее на изменение — лёгкое понижение тембра, будто голос сам собой становился тише при описании этих событий. — В рамках ритуала были принесены в жертву пять пленников. Была угроза столкновения, и мною было принято решение не вмешиваться — не доводить до эскалации с риском срыва приоритетного задания по защите объекта, то есть вас, генерал. Вождь шурахов передал мне предложение остаться на территории племени в качестве покровителя. Я запросил время на размышление. Ожидаемый срок возвращения делегации — смена лунного цикла, приблизительно через пятнадцать дней от текущего момента.

— Они просили о покровительстве? Ты хотя бы понимаешь, зачем они об этом попросили? — Квир пристально посмотрел в глаза стоящей перед ним Пешки.

— Нет, генерал, я не понимаю зачем им это, как и не понимаю, зачем они убивают друг друга. Ведь это не рархи, — Седьмой замолчал, будто доклад был окончен.

— Данные наблюдений также переданы в полном объёме, — добавил он после паузы, чуть тише. — Включая записи, не относящиеся напрямую к тактической обстановке.

Квир, сразу как получил данные, обратился к переданному массиву — но параллельно изучал самого Пешку.

Три с лишним месяца, почти четыре. Столько времени Пешка провёл без прямого присмотра, без сержанта, без ежедневных тестов психологической стабильности, без той жёсткой рамки задач, в которой существовал с момента выхода из инкубатора. Обычно его собратья столько не живут, сколько он пробыл тут. Квир знал — знал так, как мало кто ещё в Империи, — чем чревато подобное отсутствие контроля.

В закрытых лабораториях, в самом начале программы, когда он и Квин ещё только выстраивали архитектуру будущих Пешек, проводились эксперименты, о которых не говорили вслух даже среди своих, — эксперименты, отдельной строкой не значившиеся ни в одном официальном отчёте, доступном за пределами узкого круга посвящённых. Отдельным подопытным давали свободу — снимали часть ограничивающих протоколов, погружали в глубокую виртуальную симуляцию, лишённую наблюдателей, лишённую задач, и просто смотрели, что будет.

Ничем хорошим это не заканчивалось. Одни ломались — сознание, не приспособленное к существованию без внешней структуры, попросту рассыпалось, оставляя после себя лишь бессвязные, зацикленные обрывки поведения, бесконечное повторение одних и тех же бессмысленных действий, будто разум, лишённый рамок, был не способен удержать самого себя от распада. Другие, куда более пугающие, наоборот — отбрасывали все ограничения разом, будто те были не защитой, а клеткой, и превращались в нечто, лишённое и страха, и жалости, и любого понятия о цене чужой жизни. При тех модификациях, которыми снабжали Пешек — сила, скорость, болевой порог, вынесенный за пределы человеческого понимания, — совладать с подобным существом было очень сложно. Квир лично присутствовал при ликвидации троих таких подопытных в виртуальном мире. Он помнил каждую деталь тех дней с той отчётливостью, с какой помнят вещи, которые предпочли бы забыть.

Именно поэтому программа держала их в жёстких рамках. Не из жестокости — хотя со стороны, взглядом человека, не видевшего лабораторных протоколов изнутри, это легко можно было принять за бесчеловечность. А потому что цель никогда не заключалась в том, чтобы просто победить рархов любой ценой. Цель заключалась в том, чтобы не породить в процессе борьбы нечто равное им по злу — или худшее.

Квир не знал, что происходит с Седьмым. Лишь предполагал. Видел, что объект, как говорили в лаборатории, «потёк переборками», но насколько всё далеко зашло, ещё не понимал, не мог оценить уровень угрозы. И это незнание тревожило его ничуть не меньше, чем собственная беспомощность. Сильнее, чем он готов был показать сейчас.

— Генерал! — прозвучал в голове голос Аси. — Тактические данные подтверждены. Вывожу в виде таблицы.

Данные оказались чёткими, структурированными, в пределах нормы для Пешки. Но дальше, среди прочего, обнаружилось то, чего Квир не ожидал вовсе.

Лог наблюдения за муравьём — минута сорок секунд, зафиксированные без видимой причины, без тактической ценности: просто наблюдение за тем, как насекомое тащит ношу, вдвое превышающую его собственный вес, а потом ползает по руке. Пометка в конце записи гласила: «Причина фиксации не определена». Квир перечитал эту строку дважды. Далее — лог наблюдения за ящерицей, с пометкой о поломке, дата, совпадающая с одним из первых дней на планете, и короткая, сухая ремарка о том, что животное было отпущено после попытки починить, приладив отпавший хвост.

Лог наблюдения за дождевым червём, раздавленным ногой, — и снова попытка исправить случившееся, сравнение с последующим, куда более поздним событием, помеченным как «эмоционально значимое», без дальнейшей расшифровки. Сама формулировка «эмоционально значимое» в логах Пешки была уже отдельным поводом для тревоги — подобной категории попросту не существовало в стандартном наборе тегов, которым полагалось помечать данные.

Множественные записи ночных наблюдений за звёздным небом продолжительностью от нескольких минут до почти часа, без единой сопроводительной пометки о цели наблюдения, — Седьмой просто стоял и смотрел вверх, раз за разом, ночь за ночью, ничего не фиксируя, ничего не анализируя, просто глядя.

И, наконец, то, из-за чего у Квира — при всей его неподвижности — внутри похолодело сильнее, чем от всего прочего вместе взятого: застенографированный диалог между Седьмым и Системой на тему значения слова «бог». Не один диалог — серия, растянутая на всю последнюю неделю, с постепенно усложняющейся аргументацией. Седьмой задавал вопросы. Система отвечала уклончиво, ограниченно, в рамках дозволенного протоколом объёма информации. Но сами вопросы, сама логика, которой Седьмой пытался нащупать понятие, лежащее за пределами его понимания, — были на удивление последовательными. Здравыми. Не бредом сломанного сознания, а закономерным, пусть и пугающим, развитием мысли.

Именно такие рассуждения — Квир помнил это по протоколам исследовательской группы — были прямо запрещены к доступу Пешек. Не потому что были ошибочны. Потому что все симуляции, где Пешкам давалась эта информация, в итоге вели к срыву и жертвам.

Он поднял взгляд на Седьмого, стоявшего перед ним всё в той же немного непривычной, чуть отставленной от идеальной стойки позе, и постарался, чтобы голос прозвучал ровно, без единого намёка на то смятение, что клубилось у него внутри.

— Расскажи мне про Ма-ла-ку, — сказал он, намеренно позволив себе неформальность, коверкая имя.

Это был не праздный вопрос. Это была ещё одна проверка — реагирует ли Седьмой на подобные вопросы так, как реагировала бы исправная, не отклонившаяся от нормы Пешка, сухим перечислением фактов, — или же в его ответе снова проскользнёт та самая едва уловимая капля эмоций.

— Малка семнадцати… нет, — Седьмой на мгновение сбился, будто уточняя данные во внутренней базе, — четырнадцати зим от роду по местному летоисчислению. Обучаема. Быстро осваивает примитивные навыки стрельбы из лука и показанные ей приёмы рукопашного боя. Инициативна, непоследовательна в действиях, импульсивна…

— Зачем ты учишь местных рукопашному бою? — перебил, искренне удивившись, Квир, упустивший это событие из виду.

— Я проводил занятия для поддержания тела в форме. Аборигенки сначала просто наблюдали, потом стали повторять упражнения. В целом я не ставил какой-либо задачи при упражнениях и не видел смысла отказывать девушкам в просьбе научить. Но если вы прикажете, я откажу им. Генерал? Мне прекратить обучение Солы?

Квир смотрел на Седьмого и тоже молчал.

Пауза затянулась.

— Нет, боец, можешь продолжить обучение. Я не возражаю, если это не мешает работе по обеспечению лагеря, — всё же нарушил тишину генерал. — Продолжай…

* * *

Сола сидела у дальней стены пещеры, там, где тени сгущались плотнее всего, обхватив колени руками, и издали наблюдала за разговором, который не понимала ни на йоту, — язык, которым обменивались духи между собой, был для неё столь же знаком, сколь и чужд, как язык самих шурахов, а то и поболее.

Но понимать слова было не обязательно, чтобы почувствовать то, что она понимала без слов.

Дух — её дух, тот самый, с которым она делила кров, костёр и которому поклялась служить, тот, кого она за долгие недели начала воспринимать как нечто среднее между защитником и странным, своим родичем, — стоял сейчас перед старшим в позе, какой она никогда прежде за ним не замечала. Хотя нет, она вспомнила: именно так он стоял перед ними в тот первый день их знакомства, там, на берегу у водопада. Прямая спина — нет, духи, кажется, вообще не гнули спины ни перед кем, — но что-то в нём изменилось. Кулак, прижатый к груди, — тот самый жест, что они с Малкой так и не поняли. Даже голос его звучал иначе — будто он подбирал каждое слово с оглядкой, которой прежде она за ним не замечала. Хотя вновь отметила, как приятно звучит язык духов. А ещё она видела — нет, скорее чувствовала, — что её дух словно ловит каждое слово своего «отца». Тот говорит, будто указания даёт. Похоже, и правда старший родич её духа, как она и думала. Он слушался каждого слова старшего — это было заметно.

Сола смотрела, и её легонько потряхивало, — непонятное всегда пугало сильнее. В её жизни, среди Быстрых Лисиц, подобная перемена в поведении означала одно: приближение того, кто стоит выше по силе, того, кому нельзя перечить, того, чьё слово — закон, а неповиновение карается без снисхождения. Она вспомнила, как менялся голос Ворона, вождя Быстрых Лисиц, стоило появиться в поселении кому-то из старейшин старших родов Лосиного озера, — та же самая покорность, тот же самый заискивающий взгляд, почти неосознанный пересмотр собственного места в иерархии племён. Хотя нет, последнее к её духу не относилось. Да и вообще — это другое, нельзя их равнять с обычными людьми. Даже шурахи это поняли.

Она сжалась ещё плотнее, вжимаясь в угол, и мысль, словно острая стрела, пронзила голову, застряв там и вытеснив всё остальное: а что, если старший дух решит, что ей здесь не место? Что, если одно его слово заставит духа от неё отречься? Куда ей тогда податься — обратно в лес, туда, откуда взяли, без крова, без защиты, без всего того немногого, что она успела полюбить, привыкнуть, посчитать своим за эти дни в этой пещере?

Куда ей идти? У неё больше не было ничего. Не было дома. Только эта пещера и эти двое — или трое? — что в ней жили, — и если старший решит иначе, у неё не останется вообще ничего. Она украдкой взглянула на место, где неподвижно лежал старший дух, — на его обросшее, даже в тусклом свете явно покрытое сединой лицо, на глаза, следившие за Седьмым с внимательностью, какой Сола прежде не замечала ни у одного человека, — и почувствовала, как по спине пробегает холодок, никак не связанный с прохладой пещеры.

Она не подошла ближе. Осталась сидеть в тени, наблюдая за разговором, которого не понимала, и боясь того, чьё присутствие внезапно сделало привычный ей мир куда более шатким, чем он казался ещё вчера.

* * *

Оставшись наедине с собственными мыслями — насколько вообще возможно быть наедине с мыслями, когда рядом безмолвно замер тот, чьё поведение он не мог до конца предсказать, — Квир позволил себе задуматься над ситуацией.

Аборигены не были гражданами Империи. Это был факт, очевидный любому, кто хоть немного разбирался в имперском праве, — планета явно не значилась ни в одном имперском реестре, местное население не подпадало ни под одну категорию защиты, положенную гражданам. Формально Седьмой не был обязан соблюдать по отношению к ним ничего из того, что заставляло его сдерживаться при виде ритуальной казни у пещеры, — тот самый мучительный конфликт протоколов, что держал его на месте, пока людей убивали у него на глазах, основывался целиком и полностью на ошибке классификации, унаследованной ещё с первых дней на планете, когда Система, не имея иных данных, отнесла местных к разряду «вероятное имперское население».

Квир решил не говорить ему об этом.

Не потому что хотел скрыть правду, а потому что боялся — по-настоящему боялся — того, что Седьмой, узнав об истинном статусе местных, воспримет это знание слишком буквально, слишком свободно, лишённый прежней сдерживающей рамки. Достаточно было одной строчки в обновлённой классификации, чтобы снять единственный барьер, до сих пор удерживавший Пешку от применения силы против аборигенов, — а что случится дальше, если этот барьер исчезнет у существа, чьё поведение и без того уже отклонилось от нормы, Квир предсказать не брался.

Он до сих пор не был до конца уверен в разумности Пешки как личности — не в смысле интеллекта, тот был очевиден, а в смысле того самого труднообъяснимого качества, что отличает человека от послушного, пусть и сложного, инструмента. И если это качество в Седьмом действительно начало прорастать — как подсказывали переданные логи с наблюдениями, с рассуждениями о боге, — то не было никакой гарантии, что прорастёт оно в нечто хорошее для этого мира.

Возможно, Квир расскажет ему об этом позже. Если понадобится. А до тех пор пусть Седьмой продолжает считать шурахов и прочее местное население кем-то, кого нужно щадить, — лучше уж это заблуждение, чем геноцид, устроенный из лучших побуждений тем, чьё представление о добре и зле всё ещё оставалось для Квира тёмным лесом.

Восприятие самой Пешки как вещи, впрочем, для него не изменилось. Даже сейчас, наблюдая проблески чего-то похожего на личность, Квир не готов был признать за этим большего, чем просто аномалию, требующую контроля, — инструмент, пусть и вышедший за пределы заводских настроек, но всё ещё остающийся инструментом, ответственность за который он нёс сам, лично, с того самого дня, когда впервые подписал документы о запуске программы.

Стратегический расчёт давался куда легче эмоционального.

Сержант и уцелевшая часть бота, если те вообще пережили падение, находились неизвестно где — где-то на траектории, продолжавшей полёт после того, как секция с ним и Седьмым отделилась. Поиски потребовали бы ресурсов, которых катастрофически не хватало: у ПЕХов — заряда, у самого Квира — банально здорового тела, способного передвигаться. И даже в случае успеха выигрыш оставался под вопросом — что толку от сержанта и остатков бота, если оба, вероятнее всего, разбиты так же, как и всё остальное, что упало на эту планету? А если каким-то чудом бот всё же цел, кто сказал, что за прошедшие месяцы его не нашли и не растащили на части местные, столкнувшиеся с чем-то, чего не могли объяснить, — уже не первый случай на этой планете, судя по всему, если вспомнить рассказы Седьмого о найденном в медвежьей пещере черепе гуманоида. А ещё он вспомнил своё первое пробуждение и те мысли, что заставляли ещё раз задуматься о целесообразности поисков: получить ответы на вопросы хотелось, но так же хотелось не наломать дров с горячки, пусть это и было в его духе. Что-то вроде шестого чувства подсказывало ему остановиться. Не спешить. И Квир, привыкший ему доверять, не спешил.

Куда важнее было признать факт, от которого Квир не собирался прятаться, в отличие, судя по всему, от Седьмого: шансы на возвращение в Империю стремились к нулю. Ни сигнала, ни связи, ни малейшего подтверждения, что кто-либо вообще знает об их существовании здесь, среди этого леса, этой горы, этих людей каменного — или какого там — века с их духами, обрядами и жестокими богами. Флот Квин точно уцелел после эвакуации с Эквилона. Продолжил свой путь без них — искать двоих пропавших посреди целой войны означало бы роскошь, которую никто не мог себе позволить. Даже если пропал легендарный генерал. Квир бы лично пристрелил любого умника, что заявил бы о подобном. Но он так же знал характер Квин и понимал, что та не пустит всё на самотёк. И точно будет искать, пусть и не официально. Но это даже не иголка в стоге сена. Для иголки нужно было хотя бы послать сигнал аварийного гипермаяка. В противном случае — они застряли здесь всерьёз, а всё указывало именно на это, — тогда вопрос звучал не «как вернуться», а «как выжить», и предложение шурахов вдруг переставало казаться абсурдным довеском к чужой мифологии, а начинало выглядеть вполне рациональным политическим ходом, который стоило рассмотреть со всей возможной трезвостью, а не с порога отбрасывать.

У Квира не было предвзятости против обычаев местных — он повидал слишком многое за годы жизни, слишком много миров, слишком много форм, которые принимает выживание перед лицом непреодолимой силы, чтобы мерить чужую культуру своими мерками. Ритуальная жестокость шурахов не отличалась в его глазах принципиально от многого из того, что практиковали различные фанатики в глухих уголках самой Империи, просто под другими названиями и с другим оправданием. Просто об этом не кричали на каждом углу, стараясь замести информацию о таких случаях под ковёр. Вопрос был не в том, дикие шурахи или нет. Вопрос был в том, что выгоднее — и безопаснее — для него и для этого мира в целом. Может, где-то на этой планете остались осколки цивилизации и работающие технологии, хотя бы примерно времён колонизации.

— Мне нужно подумать, — сказал он наконец, глядя на Седьмого, всё так же неподвижно стоявшего перед ним. — О предложении вождя. О нашем будущем. Обо всём. Пока — ничего не предпринимай без моего прямого распоряжения. Это приказ.

— Так точно, генерал! Жду дальнейших указаний! — отозвался Седьмой, и в этом коротком ответе, вслушайся Квир достаточно внимательно, можно было различить всё ту же едва уловимую, тревожную каплю чего-то, чему пока не было имени. Как и толику облегчения.

— Вольно.