Тали влетела ураганом в её землянку, запыхавшаяся, с горящими от возбуждения глазами, и радостно затрясла, вцепившись в Малку обеими руками, так, будто дело касалось не Веды, а матери самой Тали.

— Слушай, слушай! — затараторила она, не дожидаясь, пока Малка толком проснётся. — Я говорила со старейшинами. Про твою мать.

Малка замерла, уловив главное в её словах, забыв про недосмотренный сон, тут же развеянный одними этими словами.

— И что? Говори быстрее! — поддавшись воодушевлению подруги, вскочила и тоже засуетилась, не зная, куда деть руки, и полная готовности бежать сломя голову.

— Они не против! — Тали едва не приплясывала от собственной важности, явно гордая тем, что смогла помочь. — Сказали — просьба пустяковая, чего уж там, отпустить одну беременную рабыню. Тебе, женщине духа, отказывать невыгодно, говорят, нельзя казаться скупыми перед самим духом. Только надо вождя дождаться, — почти нехотя добавила она, — он должен сам рабыню освободить, так они говорят, — по обычаю. Без него никак, не положено. — Тали развела руками, как бы извиняясь.

Сердце Малки застучало часто-часто от этой новости — радостно.

— Значит, отпустят? — не скрывая широкой улыбки, переспросила она.

— Значит, отпустят, — эхом отозвалась Тали, так же широко улыбаясь. — Как вождь вернётся — так и отпустят. Скоро уже, говорят, вот-вот должен вернуться. Старейшины с ним поговорят, или ты поговоришь. Скажешь ему то же, что мне старейшины сказали, — он слова поперёк не скажет, чего ему бабу беременную при племени держать, лишний рот кормить, да ещё родить ей. Не надо ему такое, ни к чему.

Малка обхватила Тали за плечи, не сдержавшись, — короткое, порывистое объятие, от которого та смущённо хихикнула, явно не привыкшая к подобным вольностям со стороны кого бы то ни было.

Но главное, чтобы дух согласился, — всё от его ответа зависит. Если переговоры пройдут хорошо, вождь точно не сможет отказать в такой малости.

— Спасибо тебе, — прошептала Малка, чувствуя, как к глазам подступают слёзы радости, слёзы совсем иного рода, чем те, что она проливала в первые дни. — Правда, спасибо.

Весь остаток дня Малка провела как на крыльях. Даже стрельба с Муакашей не смогла отвлечь её от одной-единственной, согревающей мысли: скоро. Совсем скоро мать будет свободна, а там — там уже можно думать, как быть дальше, как забрать её к Соле и духу, как объяснить всё это Веде, которая наверняка сначала не поверит собственному счастью. Она уже видела в голове, как приведёт мать к пещере, как познакомит с духом, быть может, тот вылечит те раны, что не успели зажить сами по себе, — и от этих картин на душе становилось так легко, что даже промахи на тренировочной площадке в этот день её ничуть не расстроили.

— Ты сегодня будто сама не своя, — заметил Муакаша, разглядывая её с любопытством, пока она в третий раз подряд посылала стрелу мимо привычной мишени, вместо этого попадая в самый край снопа. — Заболела?

— Мою мать отпустят, — не удержалась Малка, хотя и понимала, что рано хвастаться несбывшимся, начав вываливать всё, что накипело на душе. — Скоро уже, жду не дождусь. Старейшины пообещали.

Муакаша посмотрел на неё с неожиданной, несвойственной ему серьёзностью, без обычной насмешки в глазах.

— Хорошо, если так, — сказал он просто, и Малка впервые уловила в его голосе что-то похожее на настоящее сочувствие, а не привычное подтрунивание.

* * *

С самой первой их встречи Веду приводили к ней почти каждый день — сперва под охраной, ненадолго, но, выяснив ситуацию, шурахи проявили понимание, и Веду почти поселили с Малкой. Нет, каждый вечер за ней приходили и уводили обратно в загон для рабов, но днём они были вместе.

В первый раз, когда мать переступила порог отведённой Малке землянки, обе застыли на миг, будто боясь, что стоит пошевелиться — и видение рассыплется. Потом бросились друг к другу разом, и Малка почувствовала, как всё то, что копилось внутри неё долгими месяцами разлуки, страха и одиночества, вдруг хлынуло наружу единым, неудержимым потоком слёз. Веда гладила её по волосам исхудавшей, дрожащей рукой, что-то бормоча — не то заговор, не то просто бессвязные, захлёбывающиеся слова благодарности неведомо кому, — и обе они долго не могли произнести ничего внятного, только всхлипывали, вцепившись друг в друга так, будто каждая боялась, что вторая снова исчезнет, стоит ослабить хватку.

С тех пор так повелось: каждый раз, завидев мать, Малка срывалась с места бегом, невзирая на то, кто рядом и что подумают, — и охрана, поначалу пытавшаяся сдерживать подобные порывы, вскоре смирилась, лишь качая головами да переглядываясь между собой с той смесью снисходительности и лёгкого недоумения, с какой смотрят на чужие, но понятные всем эмоции.

Они сидели рядом на пороге землянки, взявшись за руки, и говорили, говорили без остановки, будто пытались за считаные часы наверстать всё то время, что провели порознь, не зная, жива ли другая. Веда рассказывала, что молила духов и богов за неё, за Малку. Читала заговоры, просила духов о помощи. Не за себя просила — за дочь, и духи услышали, точнее дух. Рассказывала о рудниках — скупо, неохотно, обходя самые неприятные подробности, но и того, что рассказывала, хватало, чтобы у Малки сжимались кулаки от бессильной злости: про то, как приходилось часами дробить камень в темноте, освещаемой лишь чадящими лучинами; про то, как некоторые из женщин, ещё в самом начале работавшие рядом с ней, так и не пережили этих работ, кто под обвалом, кто просто умер без всякой причины. Однажды целая смена погибла, включая охранников. Веда знала, что это духи наслали на них смерть. Страшно там, дочь. Очень страшно на рудниках. Умолчала про надсмотрщиков, для которых рабыня была не поводом для снисхождения, а лишним поводом для утоления похабных желаний.

Малка, в свою очередь, взахлёб рассказывала про духа, про Солу — бывшую рабыню их рода Чёрну, как та спасла её, про водопад и медвежью пещеру, про битву духа с хозяином леса. Про то, как выучилась стрелять и драться, про кар-три-джи и про приятные, тёплые вечера у костра, где они втроём — она, Сола и дух — делили нехитрый ужин, — и видела, как в глазах матери недоверие постепенно сменяется чем-то похожим на осторожную, боязливую гордость. Про похищение шурахами рассказала, и о своих приключениях тут поведала.

— Ты изменилась, дочка, — сказала Веда, разглядывая её с ног до головы тем внимательным, вбирающим каждую деталь взглядом, каким матери смотрят на выросших без них детей. — Не только телом. Взгляд у тебя другой стал. Взрослый.

— Мне пришлось, мам, — просто ответила Малка, пожав плечами, хотя внутри от этих слов потеплело и на глаза снова навернулись слёзы.

— Ты правда зовёшь себя женщиной духа? — спросила Веда в другой раз, понизив голос, будто боялась, что кто-то посторонний услышит и не так поймёт. — Дочка, а не опасно ли это? Духи — не люди. Не станет ли она тебе не по силам, эта ложь?

— Это не ложь, мам, — замялась Малка. — Когда он нас с Солой спас от хозяина леса, я думала, что это ты его послала. Я за тебя просила, чтобы он тебя не тронул, хотела, чтобы помог тебя вернуть, — Малка опустила голову, чувствуя, как уши наливаются краской, — я клятву ему дала, что верно служить буду. Он клятву принял. — Она попыталась объяснить, сама путаясь в словах. — Дух правда меня защищает. И Солу — она тоже ему в верности поклялась и жизнь свою вручила, за меня и за тебя, между прочим, просила. Мы для него не чужие. Просто шурахи это по-своему поняли, вот и всё.

Веда долго молчала, разглядывая пусть и изменившееся, но такое родное лицо дочери, будто пыталась отыскать в нём прежнюю маленькую девочку, какой Малка была ещё год назад, до их похода, до плена, до всего этого.

— Лишь бы не по-своему поняла ты сама, — сказала она наконец тихо. — Лишь бы дух этот тебя не подвёл, когда придёт час, — вздохнула Веда, приняв выбор своей дочери.

Малка не нашлась что ответить, только крепче сжала материнскую ладонь — тонкую, обветренную, покрытую свежими и старыми мозолями от тяжёлой работы, — и на миг ей стало по-настоящему страшно, хотя она сама не смогла бы объяснить, чего именно.

С первого дня Малка начала откладывать часть своей еды — лучшие куски мяса, самые спелые ягоды, — что раньше скармливала подруге, теперь во время их встреч совала матери. Веда сперва противилась, качала головой, шептала, что не стоит, что самой Малке надо больше есть, — но всякий раз, стоило дочери нахмуриться и упрямо поджать губы, в точности как делала это в детстве, добиваясь своего, мать сдавалась, принимая нехитрые подношения с той благодарностью, какую не выразить словами.

Один из стражников, застав её однажды за этим занятием, ничего не сказал, только отвёл взгляд, будто не заметил, — и Малка поняла, что даже здесь, среди чужих устоев и жёстких правил, находятся щели, сквозь которые может просочиться немного простого человеческого сочувствия, если знать, где искать.

Они говорили и о простом, бытовом — о том, какая будет зима, забегая наперёд. Говорили о том, что Веда чувствует, как шевелится дитя внутри неё, чаще к вечеру, будто торопится поскорее увидеть мир, о том, помнит ли Малка колыбельную, что пела ей Веда в детстве, у костра их домашнего очага, давно превратившегося в пепел и воспоминания. Малка помнила — не все слова, но мотив, — и однажды, набравшись смелости, тихо напела его матери, чем довела обеих до новых слёз, уже вдвоём.

На третий день Малка привела к матери Тали — не без опаски, не зная толком, как Веда воспримет присутствие рабыни-полукровки, выросшей среди самих шурахов, но решив, что скрывать эту дружбу глупо и бессмысленно.

Веда встретила Тали настороженно, разглядывая её с той же недоверчивой пристальностью, с какой оглядывала бы любого шураха, — но стоило Тали заговорить, стараясь как можно мягче, как можно уважительнее переводить каждое слово, стараясь угодить и той и другой, недоверие в глазах матери начало таять.

— Она хорошая, мам, — тихо сказала Малка, пока Тали отошла набрать воды. — Помогает мне во всём. Если бы не она, я бы и половины не поняла из того, что тут происходит.

— Осторожнее, дочка, — так же тихо отозвалась Веда, провожая взглядом удаляющуюся фигурку Тали. — Дружба дружбой, а кровь у неё шурахская, наполовину… — Да только после этих слов Веда сама язык прикусила, держась за живот.

— Не суди по себе, мам, — у них тут свои законы, свои привязанности, не всегда такие, как у нас с тобой, — не заметив заминки матери, ответила Малка. — Тали хорошая, — упрямо возразила она. — Она мне во всём помогает и ни разу не соврала.

Веда не стала спорить дальше, только покачала головой с той смесью материнской тревоги и невольного уважения к упрямству дочери, которую так хорошо помнила с детства.

Позже, когда Тали вернулась, разговор незаметно перешёл на дитя, которое Веда носила под сердцем, — Тали, повидавшая за свою жизнь немало родов среди рабынь шурахов, принялась расспрашивать о сроках, о самочувствии, и неожиданно для самой себя предложила раздобыть кое-каких трав, что облегчают последние месяцы тяжести, — Малка видела, как в глазах матери, впервые за долгое время, мелькнуло что-то похожее на настоящее, не наигранное спокойствие.

— Может, всё же не такие плохие эти шурахи, как нам казалось, — пробормотала Веда себе под нос, глядя, как Тали деловито объясняет что-то про заваривание какого-то корня, — и в её голосе Малка расслышала не одобрение, а лишь усталое, вынужденное признание того, что мир оказался куда сложнее, чем они обе думали.

Однажды, набравшись храбрости, Малка напрямую спросила стражника, можно ли матери остаться у неё в землянке на ночь, — Веда выглядела настолько измождённой после очередных работ, от которых, как выяснилось, её никто не освободил. Общение общением, а работу изволь делать, так что сама мысль о том, чтобы отправить её обратно в общую яму для пленников, казалась Малке невыносимой.

Ответ пришёл не сразу — воин отвёл её к одному из старейшин, тому самому седому, немногословному мужчине, что уже давал обещания через Тали. Тот выслушал просьбу благосклонно, даже с некоторым сочувствием во взгляде, устало потирая переносицу, — но покачал головой.

— Нельзя, — перевела Тали, тщательно подбирая слова, стараясь смягчить резкость сказанного, сама явно не в восторге от того, что приходится это переводить. — Не потому что не хотят. Так у них заведено испокон веков. Рабам не место в жилищах правильных людей. Раб — скот, хоть и говорящий, хоть и на двух ногах. Ты — гостья, ты женщина духа, тебе особая честь. А мать твоя, она из неправильных, — ей нельзя. Не положено, понимаешь?

— Но она же скоро свободна будет! — вспыхнула Малка, чувствуя, как в груди закипает знакомое, жгучее упрямство. — Вы сами говорили, вы обещали!

— Свободна — будет, — терпеливо повторила Тали, передавая ответ старейшины, который слушал вспышку Малки с тем же спокойным, немного усталым сочувствием. — Но пока не свободна — обычай для неё, как для всех. Один для всех рабов, без исключений. Даже для матери женщины духа. Даже для меня, — потупила взгляд Тали. — Таков закон, а закон не гнётся из жалости, иначе какой в нём прок, — закончила она переводить ответ старейшины, что немного ещё постоял, а потом, развернувшись, вернулся в свою землянку.

Малка сжала кулаки, чувствуя, как злость подкатывает к горлу горьким комом, — она хотела спорить дальше, хотела кричать, что это несправедливо, что мать заслужила хоть одну спокойную ночь под крышей, — но что-то в спокойной, непоколебимой уверенности старейшины подсказывало ей: дальнейшие препирательства ничего не изменят, а лишь испортят то доброе расположение, с которым к ней относились.

Она достаточно уже поняла этих людей, чтобы знать: есть вещи, которые они готовы уступить из выгоды или расположения, а есть вещи, вокруг которых стоит стена, не пробиваемая никакими уговорами, никаким иным способом. Обычай оказался именно такой стеной.

Она смирилась — не потому что согласилась, а потому что не имела другого выбора. Просто поняла и приняла это. Начала ценить те немногие часы, что им с матерью всё же позволяли провести вместе, ещё сильнее прежнего, провожая Веду обратно каждый вечер с тяжёлым, непроходящим чувством вины, будто сама была в чём-то виновата перед ней.

* * *

На следующий день, ближе к вечеру, по стойбищу пронёсся гул оживления — вернулся вождь.

Малка возилась у своей землянки, помогая Тали перебирать сушёные травы, помогая делать ту работу, что ей поручили, когда со стороны леса донёсся протяжный, ликующий клич дозорных — тот самый, каким возвещали о возвращении важных людей племени. А затем послышался тот самый звук звенящего бронзового панциря — Тонг! Тонг! Тонг!

Она вскочила, отряхивая руки, и поспешила к краю поляны вместе с остальными, кого весть уже подняла на ноги.

Большую группу шурахов, входившую в селение, она увидела издалека: Варгхо шёл во главе, рогатый шлем на голове, шкура снежного барса на плечах, а рядом с ним, чуть позади, шаман Вурдайлакх, чьё лицо в этот раз показалось Малке необычно спокойным, почти довольным, — куда спокойнее, чем она привыкла видеть его прежде. За ними тянулась свита — воины, что сопровождали обоих к пещере духа, все с тем особым, приподнятым видом людей, вернувшихся с удачного, важного дела.

Сердце Малки радостно подскочило. Раз вождь вернулся довольным — значит, разговор с духом прошёл хорошо, значит, и её собственная просьба теперь получит наконец законный ход. Она поспешила за Тали, протискиваясь через собирающуюся на центральной площади толпу, — весь народ стойбища стекался туда же, привлечённый вестью о возвращении вождя, женщины оставляли недоделанную работу, мужчины откладывали инструменты, даже дети, почуяв важность момента, притихли и жались к взрослым, — и в воздухе повисло то особое, приподнятое ожидание, какое бывает перед важными объявлениями.

Вождь поднялся на невысокое каменное возвышение в центре площади, воздел руки, призывая к тишине, — и толпа послушно смолкла, обратившись в слух, сотни лиц разом повернулись к нему в напряжённом, почти благоговейном ожидании.

— Народ шурахов! — заговорил он, и его низкий, раскатистый голос разнёсся над притихшей площадью без всякого перевода, нужного для Малки, — она уже достаточно понимала этот язык сама, хотя всё ещё улавливала не каждое слово. — Дух неба и его старейшина услышали нашу просьбу. Скоро у нашего народа будет небесный покровитель здесь, в мире живых, — сам сын неба, а с ним и его родич, старейшина духов. Они будут беречь нас, станут частью нашего племени!

По толпе прокатился восторженный гул, переходящий в радостные выкрики, — люди вскидывали руки, свистели, радостно кричали, кто-то уже затягивал что-то похожее на праздничный клич, женщины прижимали к себе детей — воздух был пропитан радостным ликованием.

Малка ликовала вместе со всеми, хотя ликование её было о другом — раз вождь в таком хорошем расположении духа, раз переговоры с самим Седьмым обернулись успехом, значит, и её маленькая, куда более простая просьба сейчас решится без всякого труда. Она уже прикидывала, как подойдёт к вождю сразу после собрания, пока тот ещё пребывает в добром расположении духа, — самое подходящее время просить о милости. Она даже начала протискиваться чуть ближе к возвышению, туда, где стояли старейшины, разглядевшие в толпе её нетерпеливое, взволнованное лицо и одобрительно кивнувшие ей, будто подбадривая: подожди немного, скоро твой черёд.

Вождь поднял руку, снова призывая к тишине, и, судя по всему, собирался продолжить — но тут вперёд выступил шаман.

Вурдайлакх заговорил следом, подхватывая ликование толпы, не оспаривая вождя ни единым словом, — напротив, восхваляя произошедшее с тем же воодушевлением, разве что более высоким, надрывным тоном, каким обычно вещал о делах богов и духов. Костяные подвески на его груди качнулись, когда он раскинул руки, будто хотел обнять сразу всю площадь, всё племя, собравшееся перед ним.

— Великий день для народа шурахов! — провозгласил он, воздевая костлявые руки к небу. — Долгие луны мы ждали этого, многие поколения предки наши взирали на нас, ожидая, оправдаем ли мы их путь. И вот — свершилось! Сам сын неба снизошёл до нас, до земли шурахов, признал наше право стать частью нас, породниться с племенем нашим! — на этих словах Малка нахмурилась, не поддерживая общего ликования.

— Но вспомните, родичи. Вспомните, что ничего не даётся даром, — люди на этих словах резко замолкли, и каждое последующее слово шамана ложилось на наступившую тишину, проросшую сотнями внимательных ушей и глаз.

— Духи предков, что незримо взирают за нами испокон веков, что вели наших отцов и отцов наших отцов через голод и войны, через болезни и засуху, — они тоже видят этот день. Следят незримо. И они тоже хотят своей доли в этой радости!

Толпа внимала, заворожённо следя за каждым его движением, за тем, как полы его наброшенной на плечи шкуры взметались от резких, размашистых движений. Даже Малка, всё ещё поглощённая собственными мыслями о скорой встрече с вождём, невольно поддалась этому странному, гипнотическому наваждению, повисшему над площадью, — что-то в самой манере шамана говорить заставляло вслушиваться, даже когда очень хотелось отвлечься на что-то иное.

— Они говорили со мной этой ночью, — продолжал шаман, понижая голос до зловещего, разносящегося над толпой шёпота, который отчего-то был слышен куда дальше, чем иной крик, — будто сама площадь помогала его словам расползаться по каждому закоулку, по каждому застывшему в ожидании родичу. — Они довольны тем, что мы обрели покровителя с неба. Наши духи прислали его. Но за каждую милость нужно платить. Так было всегда. Так заведено с начала времён, когда первый из наших предков поднял глаза к небу и попросил защиты. Духи требуют дани. Требуют крови!

Он поднял руки выше — и по этому жесту, будто по условному знаку, из-за спин толпы, из стороны, откуда Малка меньше всего этого ожидала, начали выводить рабов.

Много. Гораздо больше, чем она когда-либо видела разом на этой площади, — похоже, вывели вообще всех, до кого дотянулись, всех, кого только смогли сейчас найти. Связанные, испуганные, подгоняемые древками копий фигуры, одна за другой, вереница за вереницей, пока людской ручеёк не превратился в целую реку измождённых, захваченных людей, растянувшуюся через всю площадь. Толпа расступалась перед этой процессией, пропуская её в центр, туда, где уже поджидали воины шамана с обсидиановыми ножами наготове, и над площадью повисла та особая, звенящая тишина, какая бывает перед грозой, — ни смеха, ни разговоров, только сдержанное, взволнованное дыхание сотен людей разом.

Малка стояла в самой гуще толпы, зажатая чужими телами со всех сторон, чувствуя, как ещё секунду назад тёплая, радостная лёгкость внутри неё разом застывает ледяным, тяжёлым комом где-то под рёбрами. Она вглядывалась в лица проходящих мимо пленников с нарастающим, ещё не до конца осознанным ужасом, скользя взглядом от одного измождённого лица к другому, сама не понимая пока, чего именно боится, — а когда поняла, весь воздух разом вышел из лёгких, будто её ударили под дых, и ноги стали ватными, чужими, не желающими держать её.

— Мама!

Веда шла почти в самом конце вереницы — придерживая руками низ живота тем самым бережным, охранительным жестом, который Малка уже успела выучить наизусть за последние дни, — с лицом, побелевшим от ужаса, но не удивлённым, будто она давно, где-то в самой глубине себя, ждала чего-то подобного и лишь надеялась, что не доживёт до этого дня.

Их взгляды на миг встретились через головы толпы — краткий, оглушающий миг, вместивший в себя больше, чем могли бы вместить любые слова, — и в этом взгляде матери Малка прочитала не мольбу о спасении, а нечто куда более страшное: смирение. Готовность. Так смотрят люди, которые уже перестали надеяться на чудо, но всё ещё пытаются в последний раз запомнить лицо того, кого любят.

— Мама!..