Землянка, в которую её привели, оказалась не тем, чего Малка боялась всю дорогу, после своего пленения.

Она готовилась к яме, к загону, к клетке из жердей, к вони и тесноте, какую сама видела однажды в детстве, когда род пленил чужака-охотника и держал его связанным у коновязи, пока старейшины решали его судьбу. Вместо этого её провели мимо общей ямы для пленников — Малка отметила её боковым зрением, низкую, обнесённую частоколом, откуда тянуло смрадом гнилой соломы и запахом давно не мытых тел, разносимого ветром по округе, — её подвели к отдельному, вросшему в землю жилищу на самом краю стойбища, у подножия скального выступа.

Землянка была тесной, но на удивление чистой: земляной пол, укрытый свежим лапником, стены, обмазанные глиной и укреплённые жердями, очаг посередине — потухший, но явно недавно топленный. У входа воткнули в землю два копья крест-накрест — не как решётку, или преграду, а скорее как знак, что здесь живёт кто-то, кого стоит обходить стороной, и без разрешения куда соваться не стоит.

Малку провели внутрь без грубости — просто подтолкнув рукой в спину, показывая, куда идти, — и оставили одну.

Снаружи осталась охрана. Двое, судя по звукам шагов и негромкому разговору за пологом. Малка понимала, что такое отношение шурахов к ней неестественно — они явно не считали её обычной пленницей.

Она села у потухшего очага, поковыряв пальцем остывшие угли, после чего обхватила колени руками и попыталась решить как быть дальше, понять, куда она попала и что теперь с ней будет. Вот только при всем желании ничего хорошего в отношении её будущего в голову не лезло. Рассказы родичей про этих людоедов во многом разнились от рассказчика к рассказчику, но в одном они всегда сходились: если ты попал к ним в полон, то лучше быстрая смерть сразу. Её же — Малку — шурахи как-то позабыли об этом спросить.

* * *

Первый день не принёс ничего, кроме ожидания.

Уставшая грустить о своей незавидной судьбе, Малка поняла, что просто так сидеть ей совсем не хочется, боевая натура требовала действий. Она стала вслушиваться в звуки снаружи, пытаясь по ним построить хоть какую-то картину места, в которое попала. Голоса — низкие, гортанные, непохожие на речь её рода даже по звучанию, будто сами шурахи разговаривали не столько ртом, сколько горлом и грудью. Скрип кожаных ремней. Стук деревянных вёдер о камень. Где-то неподалёку ровно постукивал молоток — не тот хаотичный стук, каким колют дрова, а размеренный, вдумчивый, с паузами, будто мастер каждый раз оценивал сделанное, прежде чем ударить снова.

Малка металась по землянке, стараясь забраться под крышу, туда, где виднелись отдушины для дыма, чтобы попробовать через них осмотреться вокруг получше. Естественно, у неё даже почти получилось, но, просчитавшись с опорой, она соскользнула и рухнула вниз, довольно больно приложившись бедром, от чего тихо взвыла, стараясь не делать это слишком громко, чтобы не привлекать внимания.

К полудню, по её меркам, полог откинулся, и в землянку протиснулась женщина — довольно смуглая, невысокая, широкая в кости, с сетью мелких шрамов на предплечьях, каких Малка навидалась у женщин собственного рода, занятых разделкой шкур. Женщина принесла глиняную миску с похлёбкой, пахнущей дичью и какими-то незнакомыми кореньями, и деревянную флягу с водой. Поставила молча, почти не глядя на Малку, будто та была не человеком, а предметом обстановки, который требовалось обслужить, и вышла так же тихо, как и появилась.

Еда была настоящей — не объедками, не той жижей, которой в родном роду кормили пленников с рабами. Мясо было приправлено солью и специями, вода — чистой, без того затхлого привкуса, каким отдавала вода из старых бурдюков во время её невольного похода сюда. Малка ела медленно, растягивая трапезу, потому что ей было больше нечем заняться, а тишина землянки давила на неё сильнее, чем любой шум.

Она разглядывала стены — плотно утрамбованную глину, укреплённую жердями, с вкраплениями мелких белых ракушек, будто кто-то специально украсил жилище, а не просто построил его наспех. На одной из жердей, ближе к своду, был вырезан узор — простой, повторяющийся: волнистая линия, похожая на реку, по берегам которой были силуэты людей охотящихся на гигантскую змею, то ли на что-то ещё, чему Малка не могла подобрать названия.

К вечеру полог откинули снова — на этот раз это был мужчина, скорее даже парень, не многим старше Малки, с костяными кольцами в ушах, принёс охапку шкур для лежанки и, так же не проронив ни слова, вышел. Уходя, он на миг задержал взгляд на вырезанном узоре, будто и сам когда-то его разглядывал, а потом ушёл, не сказав ни слова.

Никто не бил её. Никто не кричал на неё. Никто не пытался ничего объяснить — а Малка не знала, хочет ли объяснений, даже если бы кто-то удосужился их дать. Вспомнила слова шамана Бури про бычка, которого откармливали на убой в качестве жертвы богам, — и совсем не хотелось почувствовать себя на его месте. Она лежала на непривычно мягких шкурах, слушая приглушённые голоса стойбища снаружи — детский смех где-то вдалеке, стук камня о камень, ровный, монотонный, будто кто-то толок или что-то растирал, женский голос, тянущий слова похожие на песню, — и не могла решить, что пугает её больше: неизвестность или та почти забота, с которой её здесь содержали.

* * *

На следующий день, едва солнце поднялось над скальным гребнем, за ней пришли.

Нет, это был не тот воин, что её пленил, — этого она уже привыкла бы узнавать по походке, — а двое незнакомых, помоложе, с раскрашенными в тёмно-серый цвет лицами. Они не тронули её, только жестами указали встать и идти.

Малку вывели наружу, и она снова смогла разглядеть стойбище при свете дня, не сквозь пелену ужаса и усталости многодневной дороги.

Оно оказалось больше, чем она себе представляла. Больше, чем ей сперва показалось. Пещерный вход зиял чёрным провалом в скале, но вокруг него теснились десятки землянок и полуземлянок, словно вросших в склон, — некоторые совсем маленькие, на одну-две семьи, другие вытянутые, длинные, рассчитанные на несколько родов сразу. Стойбище было выстроено не как попало, а с пониманием дела — землянки жались друг к другу дугой, повторяя изгиб скалы, а в центре, перед самой пещерой, оставалось широкое пустое пространство, вытоптанное множеством ног, — площадь, догадалась Малка, место общих сборов, вроде того, что было у костра старейшин в её собственном роду, только много больше. Между жилищами тянулись утоптанные от времени тропы, где сновали люди: женщины с корзинами, мужчины с копьями и связками шкур, дети, гонявшие друг друга с визгом между кострищами.

Малка невольно замедлила шаг, разглядывая происходящее, и один из сопровождающих легонько подтолкнул её в спину — не грубо, просто её явно торопили и задерживаться было нежелательно.

Она увидела женщину, скребущую большую шкуру, натянутую на раму из жердей, — движения были те же самые, что делала Сола, что делала её собственная мать, разве что скребок здесь был иным, с более широким лезвием, вставленным в костяную рукоять хитрее, чем те, что делали в роду Малки, — рукоять была обмотана тонкими полосками кожи так плотно и ровно, что казалась единым целым с камнем. Увидела гончара — старика, месившего глину у небольшой ямы-печи, обложенной камнями, откуда шёл ровный, устойчивый жар, не такой, как от простого костра, — печь была прикрыта сверху плоскими каменными плитами с узкими щелями, через которые выходил дым, и Малка невольно подумала, что всё вроде бы то же, что и в привычном ей поселении, но чувство инородности не оставляло. Всё было то же и так же, но в мелочах отличалось.

Дальше, у отдельно стоящей землянки, трое мужчин работали над чем-то длинным, деревянным — присмотревшись, Малка узнала заготовку лука, точь-в-точь такого же тугого, как те, что были у её похитителей. Один из мастеров нагревал древко над углями, аккуратно выпрямляя изгиб, другой полировал поверхность гладким камнем, третий разматывал моток тонких сухожилий для будущей тетивы. Работа шла слаженно, без лишних слов — так, как работают люди, много раз повторявшие одно и то же действие и знающие в нём все наперёд.

Увидела детей, игравших в какую-то возню с деревянными палками, изображавшими копья, — точно так же, как играли мальчишки в её собственном роду, разве что здесь среди играющих были и девочки, и никто их не гнал прочь, а одна из матерей, сидевшая неподалёку за плетением, лишь прикрикнула на расшалившихся, чтобы не мешали остальным, — точно так, как прикрикивала бы любая другая мать где угодно.

Стойбище пахло дымом, кожей, готовящейся пищей и человеческим потом. В общем, не знай она, где находится, могла бы точно так же описать родное поселение. И это было странно: она представляла шурахов другими, совсем дикими людоедами из рассказов. И если бы она не была свидетельницей того, как поедали мужчин её собственного рода, убитых в стычке у реки, на месте их последней стоянки, то могла бы легко обмануться.

Её провели мимо круга женщин, толковавших о чём-то за плетением корзин, — те примолкли на миг, провожая её взглядами, не враждебными, скорее любопытными, — и подвели к пещере.

* * *

Внутри, у самого входа, где дневной свет ещё пробивался достаточно, чтобы разглядеть лица, её ждали.

Вождь сидел на низком каменном возвышении, устланном шкурой большезубой кошки — редкой добычи с очень острыми когтями и большими клыками, судя по тому, как аккуратно она была разложена, явно напоказ. Череп лося на его голове снят не был, и в полумраке пещеры рога отбрасывали на стену длинные, дрожащие от пламени факелов тени, делавшие его ещё огромнее, чем он был на самом деле.

Шаман стоял чуть в стороне, не сидел — и это было первое, что отметила Малка, хотя не смогла бы объяснить, почему это показалось ей важным. Стоял у самой стены, там, где тени были гуще, скрестив руки на груди, увешанной костяными подвесками, и его маленькие, почти чёрные глаза-провалы следили за Малкой с той же неподвижностью, с какой змея следит за приближающейся полёвкой.

Между ними, чуть впереди, на голой земле стоял на коленях тот самый мужчина-раб, что переводил её слова у святилища. Он выглядел ещё более измождённым при свете факелов и костра, — кожа туго обтягивала скулы, а глаза глядели с той же вымученной пустотой, что и при их первом знакомстве.

Вождь сказал что-то — коротко, требовательно, — и раб перевёл, не поднимая взгляда:

— Хозяин спрашивает, как ты. Хорошо ли тебя кормят. Всем ли довольна?

Малка растерялась от неожиданности такого вопроса, но постаралась быстро взять себя в руки и кивнула.

— Хорошо, — сказала она, и раб перевёл это одним звуком, гортанным, коротким.

Вождь удовлетворённо качнул рогатой головой. Задал следующий вопрос, чуть дольше первого.

— Хозяин спрашивает: сколько таких, как сын неба, живёт у горы, — перевёл раб. — Один или больше?

Малка замешкалась, не зная, солгать ли, преувеличить или сказать правду, но решила, что запутаться в собственной лжи здесь, где она не понимает ни слова из того, что говорят между собой её собеседники, будет куда опаснее.

— Двое, — сказала она. — Один — тот, кого вы видели. Он сильный, быстрый. Есть ещё один, старше, похоже родич, может отец, — он ранен, лежит без сил.

Раб перевёл. Вождь слушал внимательно, чуть склонив голову набок, отчего рога качнулись и на миг тень накрыла половину его лица, от чего Малку мелко передернуло, настолько жутко это выглядело.

Тогда, впервые, вмешался шаман.

Он не подошёл ближе — просто заговорил, резко, отрывисто, с той стены, у которой стоял, и в его голосе Малка расслышала не вопрос, а нечто, куда более похожее на требование. Раб дёрнулся, будто хотел ответить сразу, но замер, ожидая, повернётся ли к нему вождь за разрешением или ответит сам.

Вождь не повернулся. Он что-то бросил через плечо шаману — коротко, не глядя на него, — и снова обратился к переводчику, чуть громче прежнего, будто заново утверждая, чей сейчас черёд говорить.

Раб перевёл вождя:

— Хозяин спрашивает: опасен ли сын неба. Нападёт ли, если к нему придут говорить.

Малка облизнула пересохшие губы.

— Я не знаю, — честно ответила она. — Он дух. Я не всегда могу понять его. Но точно знаю, что он убивает быстро, когда хочет. И даже хозяин леса, что жил в той пещере скулил как шелудивый пес, когда дух забрал его жизнь. Я видела это своими глазами, — соврала она, посчитав, что тут ее слова никто не сможет проверить, ведь по большому счету все так и было, ну почти.

Пока раб переводил, Малка украдкой скосила глаза в сторону шамана — и заметила то, чего не поняла умом, но почувствовала: тот стоял неподвижнее прежнего, стиснув в кулаке одну из костяных подвесок на груди так, что костяшки побелели, и смотрел не на неё, а на вождя — долгим, тяжёлым взглядом, какой не бывает у человека, просто слушающего разговор.

Вождь, казалось, вовсе не замечал этого взгляда — или намеренно не замечал.

Он задал ещё один вопрос, и раб, чуть помедлив, будто подбирая слова понадёжнее, перевёл:

— Хозяин спрашивает: чего хочет сын неба. Останется ли здесь навсегда, или уйдёт, вернется на небо?

Малка растерялась. Она никогда не задумывалась над этим вопросом — Седьмой никогда не говорил при ней о планах, о его доме, о том, куда стремится, если вообще стремится куда-то. Но и говорить на все вопросы «не знаю» не стоит, так её положение может сильно пошатнуться.

— Не может, — соврала она. — Он лечит своего отца. Может, когда вылечит — вернется. А может, останется — он принял нашу клятву и мы с Солой теперь его тени. Он пока не говорил, что собирается обратно.

Раб перевёл. Вождь слушал внимательно, изредка кивая своим мыслям, будто прикидывая что-то про себя, взвешивая услышанное так, как взвешивают не слова пленницы, а условия будущей сделки.

Он задал ещё несколько вопросов — про пещеру, про то, чем питается сын неба, про Солу — вторую женщину, что живёт при нём, — и на каждый Малка отвечала так честно, как только осмеливалась, стараясь не сболтнуть лишнего о слабостях Седьмого, о его иссякающих кар-три-джи, о том, что старший дух почти беспомощен, с каждым разом всё больше привирая, конечно, но не так, чтобы прям совсем. Так с её слов вышло, что Дух к ней привязался и предложил стать его женщиной. Зачем её понесло в эти дебри именно сейчас, наверное, она и сама не смогла бы себе честно признаться, — может, подсознательно уловив интерес вождя, набивала себе цену, да только — ой! Как бы ей это всё потом боком не вышло, ведь не хотела лгать. И кому?

Раб переводил ровно, без выражения, но пару раз Малка заметила, как он чуть медлит перед тем, как озвучить её слова, — будто взвешивает, как лучше повернуть фразу, чтобы она легла удобнее для того, кто спрашивал.

Один раз, когда Малка упомянула, что дух умеет лечить раны — залечивать их так быстро, что даже глубокий порез затягивается за одну ночь, — шаман снова заговорил, на этот раз громче, почти перебивая переводчика на полуслове.

Раб замер, явно не зная, чьи слова переводить первыми.

Вождь поднял руку — и шаман умолк, хотя по тому, как он отвернулся, чуть дёрнув плечом, было ясно: не потому что согласился.

Раб перевёл наконец только слова вождя, будто вопроса шамана и не прозвучало вовсе:

— Хозяин благодарит тебя, женщина духа, за разговор. Сейчас тебя отведут обратно, отдыхать. Возможно тебя позовут снова. Пока можешь считать себя гостьей, но помни, что не стоит злоупотреблять расположением к тебе вождя Варгхо. Его милость и его гнев равно сильны и безгранично суровы к нарушителям его воли.

Малку подняли — на этот раз почти бережно, за локоть, а не за шиворот, — и повели прочь из пещеры, обратно в ее новое место жительства.

У самого выхода она обернулась — не сдержав своего любопытства, хотя и понимала, что это может быть неуместно и даже опасно.

Вождь продолжал сидеть на своём каменном возвышении, глядя куда-то в темноту пещеры, такой же страшный, большой и могучий. Шаман развернулся и, не сказав никому ни слова, зашагал в противоположную сторону, вглубь пещеры, туда, где тени съедал сумрак, и полы наброшенной на его плечи шкуры взметались от резких движений.

Малка не знала почему, но чувствовала. Что-то в этом молчаливом противостоянии отозвалось у неё внутри тревожным, ноющим зудом, подобно чувству беды, когда та на пороге, но ты её не видишь, — что вождь, что шаман вселяли в неё страх, она кожей чувствовала исходящую от них угрозу.

* * *

Обратно её вели той же дорогой, и на этот раз Малка позволила себе смотреть по сторонам внимательнее, её не торопили. Конвоиры, или всё-таки охранники, не пытались подгонять её ни словом, ни делом, получив, видимо, подробные указания от вождя — и почему-то ей казалось, что именно вождя, а не шамана.

У одной из землянок сидела старуха, разминая в глиняной плошке что-то тёмное, пахнущее смолой и травами, — снадобье или краску, Малка не могла сказать наверняка. Рядом с ней девочка, не старше семи лет, старательно училась плести из ивовых прутьев подобие корзины, то и дело поглядывая на старуху, ожидая одобрения. Малка даже темп сбавила, засмотрелась: старуха время от времени поправляла детские пальцы своими, узловатыми и тёмными от старости, точно так же, как когда-то поправляла руки самой Малки бабка Даная, обучая её плести силки. Обучение здесь, судя по всему, шло не от матери к дочери, а через поколение — от старших женщин к самым младшим, пока матери были заняты чем-то другим.

Дальше двое мужчин точили каменные наконечники, ловкими, отработанными до автоматизма движениями скалывая мелкие пластинки кремня, — работа, за которой Малка наблюдала прежде десятки раз у мужчин собственного рода, только здесь заготовки казались ровнее, аккуратнее, будто мастер знал какой-то секрет, недоступный мастерам Лосиного озера. Один из мужчин — судя по обилию шрамов и седине в волосах, из старших, — не работал сам, а следил за работой младшего, изредка поправляя хватку или указывая на неверный угол скола коротким жестом, раздавая затрещины, если юноша ошибался, и выкрикивал на него шурахские ругательства. Здесь, похоже, тоже было своё старшинство, свой порядок — не только у вождя и воинов, но и у простых ремесленников, каждый на своём месте, каждый знающий, кому подчиняется в своём деле.

Мимо прошла процессия из нескольких женщин с большими корзинами на плечах, полными чего-то, укрытого широкими листьями, — Малка уловила запах ягод и каких-то трав, слишком сильный, чтобы принять их просто за еду. Женщины шли к пещере, но не к тому входу, откуда Малку вывели, а к другому, меньшему, сбоку от главного, у которого стоял одинокий страж с копьём, в пышном рогатом шлеме, украшенном пучком тёмных перьев. Женщины у входа остановились, что-то произнесли — коротко, нараспев, будто заученную издавна фразу, — и лишь после этого страж, выпятив грудь, ответил грубым низким басом, но вскоре посторонился, пропуская их внутрь.

У одной из больших землянок горел очаг под открытым небом, и над ним, на грубом вертеле, жарилась целая туша животного — вокруг сидели несколько семей сразу, делясь пищей, переговариваясь, смеясь чему-то, что Малка не могла разобрать. Порядок, в котором рассаживались люди вокруг огня, тоже не показался ей случайным: старшие — ближе к огню, молодёжь и дети — чуть поодаль, а первый кусок мяса, отрезанный от туши, достался не самому крупному из мужчин, а сухонькому седому старику, сидевшему почти в центре, — тому, вероятно, кто своим возрастом заслужил право первым притронуться к добыче. Один из мужчин, заметив её взгляд, ухмыльнулся — но не оскалился, как встречала её стража в первые часы плена. Просто посмотрел, коротко кивнул своим товарищам на что-то, явно связанное с гостьей, и вернулся к разговору.

Это было и страшно, и странно одновременно — видеть в лицах людоедов, о которых родичи Малки рассказывали шёпотом у костра, обыкновенную, узнаваемую жизнь. Смех детей звучал так же, как смех детей у Лосиного озера. Старики так же ворчали на молодёжь, а молодёжь так же закатывала глаза в ответ. По крайней мере пыталась — Малка сама стала свидетелем тому, как один из старших родичей отходил хворостиной подростка, явно в поучительных целях. Женщины здесь так же судачили за работой, а мужчины собирались отдельным кругом, когда речь заходила о делах серьёзных, не для чужих ушей.

Она вспомнила рассказы Грома и других соплеменников — про кости, сложенные горками у пещер шурахов, про запах их костров, паленой человеческой плоти. Всё это было правдой и не правдой одновременно. Малка знала это слишком хорошо, видела своими глазами в утро нападения на её собственных родичей. Но правдой было, судя по всему, и то, что она видела сейчас, — и две эти правды никак не желали складываться в одну понятную картину.

Землянка встретила её тишиной, будто и не уходила, но было видно, что за время ее отсутствия здесь кто-то был. В углу стоял кувшин и пара глиняных мисок, в которых оказались ягоды и несколько странных зеленых фруктов, которые прежде Малке не попадались.

Она легла на шкуры, но сон не шёл, думала о вожде — о его вопросах. О том, все ли правильно она сделала и не рассердится ли дух, когда узнает, чего она тут наболтала. В этот момент ей прям захотелось под землю провалиться со стыда. Ну вот зачем она все это наплела вождю. Ещё подумала о шамане — о его жутком взгляде, о том, как резко он развернулся и ушёл, не сказав вождю ни слова.

Она перебирала в памяти весь разговор, пытаясь понять, что в нём было не так, — вспомнила, как ещё в её собственном роду старейшины иногда спорили у костра — тихо, вроде бы мирно, но потом расходились, каждый в свою землянку, не пожелав друг другу доброй ночи, и наутро вся стоянка как-то иначе, настороженнее гудела слухами. Здесь было то же самое чувство. Тот же холодок в воздухе, который не имел названия, но безошибочно улавливался кожей.

Она не понимала их языка. Не понимала их обычаев. Но что-то в самом воздухе пещеры, в том, как замирал раб-переводчик перед тем, чью речь озвучить первой, в том, как расходились после разговора вождь и шаман, каждый в свою сторону, — подсказывало ей то, чего никакие слова объяснить не смогли бы.

Они не были заодно. Что бы ни готовилось здесь, в этом стойбище, вокруг Седьмого и того, кем он был для них, — вождь и шаман хотели разного. И Малка, сама того не понимая до конца, оказалась именно там, где эта трещина проходила, — прямо между ними.

За стенами землянки стойбище жило своей обычной жизнью — где-то вдалеке смеялись дети, стучал по камню надоевший ей молоток мастера, трещали угли костра под жарящимся мясом, источающим пряный аромат, и издалека доносился тот же женский голос без слов, что пел днём, — ровный, тягучий, будто убаюкивающий. Малка слушала эти звуки, обычные, человеческие, почти уютные, и впервые за эти дни плена позволила себе подумать, что смерть, быть может, не придёт за ней ни сегодня, ни завтра, ни в скором времени. По крайней мере ей очень хотелось в это верить.