Утро началось с того, что она потянулась, разминая затёкшие мышцы и заставляя кровь бежать по жилам. Сола, ещё не открыв глаза до конца, поймала себя на мысли, что за время, проведённое в этой пещере рядом с Духом, стала ощущать себя не безродной рабыней-отщепенкой, а вполне себе женщиной рядом с сильным мужчиной, в его доме.
Она лежала на мягком лежаке, уже привыкшая к этому ощущению за проведённое тут время. Как же быстро она отвыкла от холодной и сырой земли, от стылого угла в землянке, где провела больше времени, чем себя помнит. Вот и сейчас она улыбалась, наслаждаясь ускользающим мороком сна, и слушала, как за пологом возится Малка — и чего ей не спится? Судя по звуку, снова возилась со своими стрелами, хотя казалось бы, что там с ними делать? И в очередной раз она решала: вставать или нет? Потому что вставать было особо незачем. Никто не придёт с палкой. Никто не бросит в лицо грязью или объедками. Никто не назовёт её Чёрной и не прогонит прочь, лишь чтобы сделать заморанке хуже, чем ему. Если бы Дух уже встал, Малка бы её растолкала. Так что…
Она снова была свободной. И, что удивительнее всего, вокруг неё снова было что-то похожее на род.
Не такой, как у Быстрых Лисиц, конечно. И не такой, как ей — пусть и с трудом — вспоминалось из той, почти забытой жизни. Странный, не похожий ни на что прежде виданное: мелкая пигалица из рода бывших пленителей, вечно норовящая сунуть свой нос куда не попадя; старик-дух, лежащий без сознания в своей железной коже, о котором она так ничего и не знала, кроме странного слова «Гейн-еррал», что, как она решила, на языке духов значило «Отец». А как иначе? Зачем духу тратить столько времени и сил на чужака? Она многого не понимала, пусть и пыталась как могла разобраться и старалась помочь, но дух её не подпускал к «отцу». Будто она могла навредить. Да, ей было временами обидно, но, видя, что дух так же не подпускал к нему и Малку, она смирилась. Кто их, духов, разберёт… Она пыталась объяснить ему, что заботилась бы о нём, как о собственном родиче, если бы они у неё оставались. Да и сам дух — молодой, странный, пугающий и одновременно столь, столь пленяющий её своей странной добротой, — спас их обеих там, у водопада, в пещере хозяина леса, когда всякая надежда уже была напрасной.
Она откинула плед, села и снова потянулась, разминая плечи, которые больше не ныли по утрам так, как ныли раньше. Тело помнило голод, побои, холод земли под тонким тряпьём и боль, ставшую её спутницей по жизни, — и каждое утро благодарила духа и богов за подаренный кров, за сытную еду. Да много за что она благодарила, если разобраться. Ей очень не хотелось прослыть перед духом неблагодарной, и она старалась.
Когда вышла из-за полога, потянулась за котелком и принялась разводить огонь, подкинув заготовленных с вечера дров в тлеющие угли. Сперва они с Малкой ели то, что давал им дух. Его пища была странной, но Сола никогда бы не сказала, что плохая или невкусная. Каждый раз, наблюдая за тем, как чёрный камень шипел и наполнял кружку горячим бульоном, она благоговела. Дух делал это без огня, своей силой, — так думала она вначале. Потом поняла, что не сила духа, а сила камня наполняла посуду пищей. Как? — бог весть, но главное — дух научил, показал как. И они с Малкой сами смогли заставить камень готовить, касаясь разноцветных огоньков. Расскажи она кому, не поверят. Но так продолжалось какое-то время. Пока Малка не притащила первого своего зайца, которого Сола разделала, мясо пожарила, а шкуру обработала. Без соли мясо было пресным, но им ли привыкать? Затем, пусть и не каждый раз, Малка начала приносить добычу — то зайца, то лисицу. Их запасы шкур и мяса постоянно пополнялись, что было не лишним: Сола верила в духа, в его могущество, но и всё на него взваливать не стоило. Солнце вскоре отступит, и придёт холод с его пронизывающими ветрами, и небо замёрзнет. Тогда шкуры, что добыла Малка, станут совсем не лишними. Потому Сола готовилась, уверенная почему-то, что всё у них будет хорошо. Иногда дух уходил и возвращался спустя время, приносил эти «кар-три-джи», которые совал в камень и в железную кожу «отца». Они с Малкой не сразу поняли — точнее, пигалица первая догадалась, — что они нужны для приготовления еды духов. Что-то вроде запасов сушёных грибов, как в их племени делали, или вяленого мяса, что долго хранится. Малка ела за двоих, вечно голодная, вечно ворчащая, что мясо жёсткое вышло.
Сола готовила на троих. Собранные коренья, ягоды, грибы и прочие дары леса позволяли не то чтобы не голодать, но даже обрасти жирком. Сола заметила, как её худое тело изменилось, округлилось и налилось здоровой силой. Утром по привычке вставали раньше духа, дабы не опоздать на его странный обряд — бег по кругу, резкие взмахи руками, борьба с невидимым противником, — повторяя движения, пока тело не начинало откликаться само, без раздумий, само собой находя правильный изгиб спины и постановку ступни. Вечером у костра они сидели втроём, и даже нашлись темы для разговоров. Расспрашивать духа обе побаивались, но нет-нет да проскальзывал вопрос, хотя дух, если и отвечал, то на смеси своего языка и их, отчего получалась такая неразбериха, что они быстро совсем оставили эту затею. А ещё! Ещё она всё чаще ловила себя на мысли, что это было похоже на дом родичей, точнее — на маленькую семью.
Сола не позволяла себе называть это так вслух — вслух подобные вещи сглазить легче лёгкого, — но про себя, в тишине раннего утра, разрешала себе подумать: может быть, боги всё же не совсем отвернулись от неё. Может быть, после стольких лет лишений, после того, как у неё отняли всё, что ей было дорого: мать, дом и саму возможность на что-то надеяться, — ей всё-таки полагалось что-то взамен?
Дым от костра поднимался кверху, к своду пещеры, скрываясь в отдушинах, заставив местных крылатых тварей исчезнуть из их пещеры. День по всем признакам обещал быть жарким — из тех, когда даже птицы к полудню замолкают, прячась в тени.
Малка вышла к завтраку хмурая, без обычных шуток и ехидства, и Сола не сразу придала этому значение. Девчонка часто дулась с утра, если плохо спалось или её мучили сны о доме, о матери, или родичах, что остались там, в лесу, с шурахами и хозяином леса.
— Что не спишь? — спросила Сола, разливая по глиняным мискам, собственноручно сделанным не так давно, жидкую похлёбку.
Малка не ответила, только молча взяла миску и принялась ковырять грубой резной деревянной ложкой жижу, глядя куда-то в сторону леса.
— Пойду на охоту, — буркнула она наконец, отставив недоеденное и забрасывая лук за спину. — Сейчас.
— Сейчас? — Сола нахмурилась, но спорить не стала. За проведённое вместе время Сола поняла, что Малка выросла из испуганной пигалицы во что-то куда более цепкое и упрямое, и мешать ей учиться самостоятельности казалось неправильным, почти оскорбительным — сама Сола слишком хорошо помнила, каково это, когда твою волю подавляют и тебе лишь указывают.
— Всё, я пошла, — с нажимом повторила Малка. — Не маленькая уже.
Взяла колчан, оправила перешитую укороченную юбку и, закинув древко лука за спину, вышла из пещеры.
Сола смотрела ей вслед — на лёгкую, злую походку, какой та ходила всегда, когда хотела кому-то что-то доказать: духу, себе, всему миру, — пока фигура не скрылась за каменным лазом. Потом вернулась к своим делам: скребла очередную шкуру, добытую Малкой, размачивала коренья, проверяла силки у ручья, латала прохудившийся край своей старой накидки, перешивая и подрезая края того убожества, каким оно было раньше, и теперь уже мало напоминавшего драный мешок.
В целом можно было сказать, что день прошёл как обычно.
Солнце ползло по небу медленно. Оно всегда ползёт в летний зной так долго, и жара к полудню сделалась столь плотной, что даже вода в запруде казалась тёплой. Сола искупалась, разложила на камнях выстиранную одежду, покормила остатками мяса приблудную лисицу, повадившуюся крутиться у пещеры, — и всё это время где-то на самом краю сознания держала мысль о Малке, лёгкую, необременительную, скорее привычную.
К вечеру, когда солнце скатилось за гребень горы и небо налилось густым багровым светом, Сола начала поглядывать в сторону тропы чаще, чем следовало. Малка возвращалась с охоты по-разному: иногда пустая и злая, иногда с добычей и гордая, с улыбкой на лице, но никогда — так поздно.
Она разожгла костёр под котелком, помешала варево, отставила лишнюю миску — и стала ждать.
Тени вытянулись, слились в один сплошной сумрак. Заухали совы. Где-то вдали завыли волки. Сола сидела у входа, обхватив колени руками, и убеждала себя, что вот сейчас, ещё немного — и из темноты выйдет знакомая невысокая фигура с луком за плечом, недовольно бурча про упрямую дичь.
К темноте нервозность уже сидела в груди тяжёлым, холодным комом. Хотя, казалось бы, кто они друг другу? Ан нет, Сола чувствовала тревогу и переживала.
Развела костёр поярче у входа — на случай, если Малка заблудилась и ищет дорогу, — и просидела там почти до рассвета, вздрагивая на каждый шорох, каждый треск ветки, каждый крик ночной птицы. Один раз ей показалось, что вдалеке послышались шаги, и она вскочила, крикнула в темноту — но отклика не было, только ветер в кронах.
Малка не вернулась ни ночью, ни к следующему утру.
Тогда Сола решилась — ведь кто, если не он, им поможет? — и подошла к духу.
Он сидел у своего «отца» — того самого странного полуживого камня со светом внутри, который обвил лицо старшего духа, словно пытался его поглотить, — и не сразу заметил, что Сола стоит рядом дольше, чем требовалось для утреннего приветствия.
— Дух, прости, что тревожу, но я переживаю за Малку — её со вчерашнего утра нет. Боюсь, случилось что-то: может, в беду попала, или зверь поранил, — она заговорила на смеси их немногих общих слов и жестов, которые они успели наработать за недели совместной жизни: тыкала пальцем в сторону леса, повторяла имя Малки снова и снова, разводила руками, показывая пустоту, отсутствие, тревогу, потом сложила ладони у груди и покачала ими, будто баюкая, — жест, каким в роду Быстрых Лисиц просили о защите слабого.
Дух слушал. Смотрел в глаза и молчал.
И это молчание Сола сначала приняла за раздумье — так, как думает человек, взвешивая, что делать дальше, прикидывая путь, собирая в уме, что взять с собой. Она даже позволила себе слабую, глупую надежду: сейчас он поднимется, наденет свою железную кожу, полыхнёт своими огнями, и они вместе пойдут искать Малку, потому что именно так поступают свои, родичи, семья — идут за пропавшим.
Дух не поднялся.
Он сказал что-то короткое на смеси языков — она поняла лишь что-то вроде «нет», «нельзя», «здесь» — и снова повернулся к своему «отцу», будто разговор уже был окончен, будто и не начинался вовсе.
Сола застыла, всё ещё держа ладони сложенными у груди.
Внутри Седьмого происходило то, чего он не смог бы объяснить, даже если бы кто-то потребовал объяснения.
Просьба Солы дошла до него раньше, чем он успел перевести её жесты в связные слова, — дошла как-то иначе, минуя обычную последовательность анализа, минуя даже перевод. Малки нет уже сутки. Она ушла одна на охоту в местности, где, как уже было доказано на собственном опыте, водятся враждебные аборигены, дикие звери и опасности, которых Система даже не успела полностью каталогизировать за месяцы пребывания на планете.
Что-то внутри него — не Система, что-то иное, под ней, старше всех её протоколов, — требовало немедленно встать, взять оружие и пойти на поиски.
Он честно открыл запрос, формулируя его так же чётко, как формулировал бы боевой приказ:
«Прошу разрешения на проведение поисковой операции с целью обнаружения и спасения гражданского лица, позывной Малка. Предполагаемая зона поиска: окрестности базы в радиусе до пяти километров. Расчётное время выполнения: от четырёх до восьми часов».
Ответ пришёл почти мгновенно, ровным, безучастным текстом, вспыхнувшим перед внутренним зрением, как вспыхивал всегда — без промедления и без снисхождения:
«Запрос отклонён. Задача не соответствует основному приоритету. Ресурсы носителя закреплены за объектом защиты высшего приоритета: генерал Квир Сан. Состояние генерала оценивается как нестабильное, требующее непрерывного обслуживания медицинского бокса и охраны периметра базы. Отвлечение носителя на поисковую операцию связано с неоправданными рисками».
Седьмой даже прочитал это дважды, будто повторное чтение могло изменить смысл приказа.
Он мог бы сформулировать запрос иначе. Мог бы попытаться доказать, что риск для генерала минимален, если оставить медицинский бокс в автономном режиме на несколько часов — бокс уже не раз работал без прямого контроля, справлялся сам, а тревога срабатывала мгновенно и передавалась бы на его гарнитуру даже на расстоянии. Мог бы указать на то, что охрана периметра последние недели ни разу не срабатывала на реальную угрозу, что окрестности базы давно очищены от прямых опасностей, что риск можно было бы взвесить иначе, если бы кто-то захотел его взвесить иначе. Но именно сегодня в процессе лечения генерала произошёл сбой, повлекший необходимость непрерывного присутствия оператора. И он сам понимал, что Система права: жизнь Квир Сана стоит выше по приоритету, чем жизнь Малки, Солы и его самого, вместе взятых.
Потому он не стал спорить, даже пытаться.
Не потому что не хотел. Хотел — и это было странно само по себе, потому что желание обычно приходило к нему вместе с приказом, а не раньше него, не наперекор ему. Он помнил это ощущение по немногим прежним случаям: ящерица со сломанным хвостом, звёздное небо, на которое он полюбил смотреть вечерами. Раньше он и подумать не мог, что можно вот так просто делать что-либо без всякой цели, совершенно бесполезное, и получать от этого удовлетворение. А также его голову стали наполнять странные мысли, далёкие от требований для выполнения задач, — как в тот миг в темноте карстовой пещеры, когда его спасли не столько тренировки и протоколы, сколько что-то не свойственное им — его собственное желание выжить. Тогда это желание было направлено на него самого, пусть и под предлогом спасения генерала. Сейчас — впервые — оно было направлено на кого-то другого. На того, кто рядом, кто, возможно, попал в беду и кому он мог бы помочь.
Но он так же знал, что спорить с Системой бесполезно. Правило это входило в изначальное обучение Пешек, где их, ещё зародышей, обучали главному: спорить с Системой нельзя, за непослушанием шло неотвратимое наказание ударом встроенного шокера.
Вот и сейчас он подчинился, потому что так его приучили, — иного варианта он и не знал.
— Нет, — ответил он девушке. Как мог, постарался объяснить, но вышло откровенно плохо. Язык аборигенов был слишком плохо изучен, и даже выучи он его хорошо, навряд ли нашлись бы слова, способные объяснить всю ситуацию. — Здесь нужна помощь. Здесь и сейчас. Я не могу.
Он не нашёл в своём скудном запасе её языка слов, чтобы сказать что-то ещё — что он хотел бы иначе, что сам не согласен с тем, что вынужден ей сказать, что где-то внутри него сейчас происходит нечто, для чего у него нет ни термина, ни самоназвания. Всего этого он не умел выразить даже на общеимперском, а уж тем более на языке аборигенов.
Он просто повернулся и вернулся к медицинскому боксу, потому что там действительно было что проверить: забился один из элементов блока, требовался небольшой ремонт, а откладывать замену означало создавать риск, которого он не имел права создавать.
Отказ духа прозвучал так буднично, так спокойно, что Сола не сразу поняла, что произошло.
Потом поняла — и что-то внутри неё оборвалось, будто подмытый берег обвалился под весенним паводком, разбив все её надуманные надежды и мечты.
Она стояла и смотрела на духа, склонившегося над своим родичем, будто Малки для него никогда не существовало, будто просьба уже была забыта в тот же миг, когда прозвучала. Он не злился. Не оправдывался. Не пытался объясниться, не отвёл взгляда виновато, как отводят его люди, которым стыдно за собственные слова. Просто сказал «нет» — так, как говорят о решении, о котором не стоит больше говорить.
Сола вспомнила, как совсем недавно, утром, лёжа на мягком лежаке, думала о доме. О роде. Глаза сами намокли против воли.
Какой же глупой она была.
Дух — не родич. Не отец, не брат, не защитник по доброй воле, каким бы тёплым ни казался костёр, у которого они втроём сидели по вечерам, каким бы родным ни стал за недели запах дыма и печёных кореньев. Он не человек. У него свои законы, свои духи над ним, своя воля, которой она не понимает и, возможно, никогда не поймёт, сколько бы лет ни прожила рядом с ним. Он спас их у водопада, быть может, из жалости, а может, просто так совпало — их дороги пересеклись с его путём, который шёл мимо них, а не к ним. Он кормил их, лечил, учил драться — не из любви, а по причинам, которые Сола не могла назвать и, наверное, не смогла бы понять, даже если бы он попытался объяснить, но которые, очевидно, ничего общего не имели с тем, что она по-детски, по-глупому вообразила себе.
Она забылась.
Позволила себе поверить в то, во что верить не следовало — впервые за долгие годы позволила себе почувствовать что-то похожее на покой, на дом, на принадлежность, и мир немедленно напомнил ей, чего это стоит. Но она сама поклялась ему в службе и верности, а потому не ей обижаться на духа. Кто она и кто он — это несравнимо, другая на её месте в ногах у него лежала бы, лишь за то, что тот до неё снизошёл. «Дура!» — корила она себя.
Слёзы, подступившие к глазам, скатились по щеке, но Сола смахнула их привычным движением — тем самым, каким когда-то скрывала их при Вороне и его сыновьях, потому что слёзы рабыни только веселили хозяев. Плакать сейчас было бы точно так же бесполезно, как было бесполезно и тогда.
«Если дух не поможет…» — Нет! Снова она говорит так, будто он ей, им что-то должен! Она сама должна учиться решать свои проблемы.
Первый день после разговора с духом она прождала у пещеры, убеждая себя, что Малка просто могла уйти дальше, чем рассчитывала, увлеклась погоней за добычей, заночевала у какого-нибудь дальнего ручья и ещё вернётся — вымотанная, усталая, голодная, пусть даже злая на саму себя за неосторожность, — но живая.
Малка не вернулась. Ни этим днём, ни следующим, который Сола провела в коротких вылазках вокруг ближайших полян — звала, вслушивалась, вглядывалась в кусты, надеясь… Сама не зная на что надеясь. Может, на шорох, на знакомую тощую фигуру в зарослях, с привычной руганью на губах. Мало ли — ногу подвернула, зверь поранил, или… Но лес отвечал ей только птичьим гомоном и шумом ветра в кронах, безучастный, как и всегда был безучастен ко всему, что происходило с теми, кто был внутри него.
К вечеру этого дня она вернулась к пещере с пустыми руками и охрипшим от крика голосом. Дух, завидев её, ничего не спросил — просто оглядел своим обычным внимательным взглядом, в котором она, впрочем, заметила интерес, или ей лишь показалось?
— Не нашлась? — спросил он Солу, немало её удивив в очередной раз, после чего продолжил заниматься своими делами. То ли переживал, то ли пропажа Малки давно перестала быть для него вопросом, требующим внимания, — она откровенно не понимала.
К новому дню страх окончательно вытеснил надежду, и Сола начала обходить окрестности по-настоящему — не короткими вылазками, а долгими, изматывающими кругами, держа ориентир по солнцу и горе, каждый раз чуть шире прежнего, забирая всё дальше от знакомых троп. Она не умела читать следы так, как умеют охотники. Она не различала свежий отпечаток от старого, не понимала, куда указывает примятая трава или сломанная ветка, не знала, что означает сорванная паутина поперёк тропы или потревоженный муравейник. Всё, что у неё было, — это собственные ноги, голос и упрямство, которого хватило бы на десятерых, выкованное годами бесправия, когда сдаться было равносильно смерти.
Она звала Малку, пока голос не начал садиться до хрипоты. Всматривалась в каждую тень под деревьями, в каждый бурый ком палой листвы. Один раз приняла упавший ствол, оплетённый мхом, за лежащее тело и после долго не могла унять колотящееся сердце, стоя над обманувшей её гнилушкой.
К концу очередного дня ноги гудели от усталости, ступни и щиколотки ныли, усеянные мелкими порезами от колючего кустарника, а голос сел настолько, что кричать она могла уже только хриплым шёпотом. Есть не хотелось, но Сола заставляла себя, — потому что понимала: свались она от голода посреди леса, и уже её искать станет просто некому. Нет, она могла тешить себя мыслями, что вот её дух точно станет искать, но умом понимала — нет, не станет он этого делать. Как не стал искать Малку.
Так, обходя дальние распадки — те, куда прежде не рисковала заходить, побаиваясь густой растительности, способной скрыть крупного зверя или человека, — в узкой лощине у подножия каменистого склона ветер принёс запах.
Сола знала этот запах. Слишком хорошо знала — ей не раз приходилось копаться в гнилостных остатках в поисках пригодной пищи, брошенной родичами Малки ей, словно животному. Тяжёлый, сладковатый дух, от которого сводит скулы и к горлу подкатывает тошнота, дух, который ни с чем не спутаешь, даже если очень захочешь.
Она пошла на него, хотя каждая клеточка тела кричала этого не делать, развернуться и бежать в другую сторону.
Туша лежала в невысокой траве на дне лощины, уже начавшая раздуваться, облепленная жирными чёрными мухами, часть шкуры содрана падальщиками, часть обнажившихся костей уже белела на солнце. Лось, или лосиха — Сола не сразу смогла разглядеть это за разложением и работой зверья, но узнала очертания черепа, изгиб длинной шеи, остатки некогда стройных ног.
Она заставила себя подойти ближе, закрыв нос отрезом шкуры, хотя запах всё равно проникал, липкий и удушливый.
В боку и в шее торчали стрелы. Все с одинаковым, чёрным оперением — не тем светло-серым, что она видела у Малки.
Ни одной такой стрелы поблизости не было — ни в туше, ни в примятой траве вокруг, ни дальше, у кромки кустарника, куда Сола заставила себя дойти и осмотреться. Хотя нет — одну она всё же потом нашла: та сиротливо торчала из основания огромной сосны, и вот её оперение было знакомым.
Она обошла тушу медленно, вглядываясь в истоптанную землю вокруг, хотя не могла бы с уверенностью сказать, что именно ищет и что означал бы тот или иной след, будь он ей виден по-настоящему, как видел бы его знающий охотник. Земля здесь была истоптана — не слишком сильно, для одной охотницы вполне подходило бы, — но Солу смутили незнакомые стрелы. Тут явно были люди. Чужие люди, и, похоже, Малка была здесь. А ещё её смутил тот факт, что убитое животное просто было брошено. Ни один охотник так не поступил бы, в этом она была уверена. Если только дичью была вовсе не эта лосиха…
Затем она увидела шнурок.
Он лежал в траве в нескольких шагах от туши, наполовину скрытый в стеблях, — тонкий, потемневший от времени ремешок с высохшей заячьей лапкой на конце. Сола сразу узнала его: первый охотничий трофей Малки, тот самый, который девчонка носила на шее с нескрываемой гордостью, никогда не снимая, даже когда лапка стала пахнуть не самым приятным образом, — для Малки это была её гордость, её личный амулет.
Шнурок был разорван, а не развязан или снят. А рядом, на широких листьях малины, виднелись засохшие капельки крови — слишком далёкие от туши животного, чтобы принадлежать лосю.
Сола опустилась на колени, подняла его дрожащими пальцами, и внутри у неё что-то оборвалось окончательно, так же резко и бесповоротно, как этот тонкий кожаный ремешок.
Кто схватил Малку — она не знала.
Шурахи? Но был ли этот лес их землёй, простиралась ли их власть так далеко от предгорий, Сола не могла сказать наверняка — она никогда не видела их владений своими глазами, знала о них только с чужих слов. Она вспомнила слова старого охотника Грома, донёсшиеся до неё сквозь пелену неприятных воспоминаний: падение звезды видели многие роды, — сказал тогда Гром на поляне, споря с Ведой, — и не один только их род не побоится прийти и взять то, что упало с неба.
Может, это были шурахи. Может, чужой род, привлечённый тем же небесным копьём, что привело сюда их самих. Может, кто-то ещё, о ком Сола вообще ничего не знала и никогда не узнает.
Она понимала одно: их было несколько, они были вооружены одинаковым оружием, и не звери оставили в лосиной туше эти стрелы, не звери вытоптали землю вокруг такими широкими, беспорядочными кругами.
Малки нигде не было — ни рядом, ни дальше, сколько бы Сола ни вглядывалась в кусты и распадки, обходя лощину снова и снова, пока солнце не начало клониться к закату. Ни тела. Ни крови, которую она узнала бы как её собственную. Только чужие стрелы в чужой добыче и сорванный, залитый чужой волей шнурок в высокой траве.
Сола сжала лапку в кулаке так, что высохший мех впился в кожу, и опустилась в пыль рядом с гниющей тушей, не в силах больше сдерживаться, разревелась.
Она не могла знать наверняка. Тела не было — ни здесь, ни там, куда хватало взгляда, а без тела оставалась хотя бы тень надежды, за которую можно было бы уцепиться, если бы Сола умела цепляться за такие тени. Но всё, что она видела, всё, что подсказывало ей нутро, выученное годами наблюдать за чужой жестокостью, за тем, как легко человек может исчезнуть из жизни рода и не вернуться, говорило одно и то же, не оставляя места сомнению.
Малка была мертва, или хуже — увезена туда, откуда живыми уже не возвращаются.
И дух, который мог бы пойти следом сразу же, в первый же вечер, пока след ещё был свеж, а расстояние — не таким огромным, остался сидеть у своего «отца», потому что где-то в его непостижимой, чуждой воле нашлась причина не пойти.
Сола просидела над тушей до темноты, сжимая в кулаке разорванный шнурок, а когда наконец поднялась, чтобы идти обратно тем же долгим путём, каким пришла сюда, поняла, что плачет — уже беззвучно, уже без слёз, горько, не в силах что-либо изменить.