Сола стояла у ручья, полоскала в холодной воде затона выстиранную накидку, привычно перебирая ткань в озябших от ледяной воды пальцах, когда почувствовала — не услышала, а именно почувствовала, кожей, тем самым звериным чутьём, которое вырабатывается годами жизни на грани выживания, — что лес вокруг перестал быть просто лесом.

Утро выдалось спокойным, как обычно к этому времени вовсю голосили птицы, гудела вездесущая мошкара, и вдруг лес будто замер, насторожился. От чего холодные мурашки пробежали по телу. Она подняла голову, вглядываясь в переплетение стволов и лесных зарослей вокруг, и не увидела ничего, кроме привычной зелени, привычного лёгкого сумрака под кронами.

А потом среди деревьев она увидела его — он шёл не быстро, размеренно, будто зная, что спешить некуда. Раскрашенное серое лицо, костяная шлем-маска на голове, длинное копьё в руке.

За ним вышел второй.

Потом появились другие, что шли друг за другом, — Сола застыла с мокрой тканью в руках, не в силах отвести взгляд, и с каждым мгновением из леса появлялись всё новые и новые фигуры, что шли молча, без единого выкрика, без барабанов, без шума и суеты, каких можно было бы ожидать от столь большого отряда. Именно эта тишина пугала сильнее всего — тишина, окружавшая тех, кого Сола по-настоящему боялась.

Она оцепенела, замерла в глупом желании, чтобы её не заметили. Будто мышь перед удавом, она не побежала, а продолжила смотреть — из леса выходили не только воины с копьями и раскрашенными телами, но и другие люди. Несколько истощённых, явно пленников в грязных лохмотьях, идущих со связанными за спиной руками, подгоняемые редкими тычками в спину; фигуры постарше, без обычного оружия вовсе, с костяными ножами и подвесками на груди.

Нестройной массой они растягивались вдоль всего леса — там, где минуту назад была пустота, теперь стояла живая, безмолвная толпа, и Сола, застыв в ледяной воде по колено, обмерла от ужаса.

Ткань выскользнула у неё из онемевших пальцев в воду.

Она наконец сбросила оцепенение и, резко развернувшись, побежала к пещере, не разбирая дороги, оскальзываясь на мокром склоне и камнях, чувствуя, как сердце, готовое выпрыгнуть, колотится где-то в горле, а лёгкие жжёт от каждого вдоха.

Седьмой был в пещере, когда задыхающаяся, испуганная Сола, путающаяся в словах и жестах, вбежала внутрь с округлившимися от ужаса глазами. Никаких датчиков контроля на подходе к их жилищу не было: всё, что могло бы засечь чужаков на расстоянии, осталось на сгинувшем боте, разбившемся где-то за горизонтом. Скудная периферийная сеть медицинского бокса едва дотягивалась до границ самой пещеры, ничего не видя и не слыша за её пределами. А ПЕХ стоял в энергосберегающем режиме с полностью заглушённой электроникой.

— Шурахи! — выпалила Сола, тыча пальцем в сторону выхода, немного отдышавшись. — Много. Очень. Идут сюда, — её по-настоящему трясло.

Седьмой не стал терять времени на уточнения, почувствовал по тону девушки, что пришла беда, опасность. Он метнулся к раскрытой у стены броне — ПЕХ стоял раскрытым, в режиме ожидания, — и постарался, не теряя времени, облачиться в него с той скоростью, на какую вообще был способен, вспоминая нормативы Системы и гонявших его сержантов. Между прочим, его всегда удивляло, что, укладываясь в требования Системы, они — Пешки — всегда опаздывали, и сержанты заставляли их повторять эти процедуры снова и снова. Но он ни разу не посмел усомниться в справедливости сержантов, а вот сейчас, пусть и не специально вспомнив, задумался.

Индикатор заряда, вспыхнувший перед внутренним зрением в момент активации, высветил критически низкий уровень. Система, проведя моментальный анализ, заглушила кучу сторонних вспомогательных систем, датчиков и бесполезных в данной ситуации энергоёмких усилителей, не позволяя ПЕХу тотчас же отключиться, сожрав последние крохи заряда. И всё равно гарантировать, что в случае непредвиденной ситуации батарея не подведёт, она не могла. Хватит на движение, и то лишь на короткое время — на серию манёвров, а тем более на нечто похожее на бой точно рассчитывать не приходилось. Воевать? Даже не смешно — в таком состоянии это было просто немыслимо. Но и других вариантов ему никто не предложил. Была мысль взять одну из батарей с ПЕХа генерала, но сейчас на это просто не оставалось времени. Знай он заранее, как всё повернётся…

Седьмой вышел из пещеры и замер у самого входа, перегородив своим массивным ПЕХом проход, в надежде если не одолеть нападающих, то хотя бы не пропустить их внутрь. Виброклинок с тихим щелчком показал своё жало — больше как элемент устрашения, нежели реально опасное оружие, единственное, на которое теперь можно было рассчитывать, — и то с поправкой на то, что перед ним аллурианцы: отсталые, но всё же имперцы, а применение виброклинка против них было под запретом.

Система услужливо вывела информацию:

Численность: сорок пять человек. Вооружение: метательное, холодное и дробящее — копья, луки, костяные ножи, оружие ближнего и дальнего боя, достаточное, чтобы представлять реальную угрозу в случае выхода из строя батареи, превратив несокрушимую боевую единицу в застывший саркофаг.

Система выдавала одну рекомендацию за другой, просчитывая варианты: занять позицию у входа, использовать естественное сужение прохода как узкое место для блокирования, действовать виброклинком на встречных траекториях, не позволяя окружить себя числом, стараясь перерубать древки копий, — расчёты, которые тут же обесценивались тем же самым индикатором заряда, мигающим в углу обзора. Любой из этих сценариев требовал энергии, которой попросту не было. Но что-то в самой структуре происходящего было не так — открытость нападающих, отсутствие маскировки, темп движения, сам факт, что шурахи двигались по открытой местности, а не пытались подобраться незаметно, скрытно, — говорило о том, что они либо не воспринимают его, Седьмого, всерьёз, либо он чего-то не знает, не понимает их намерений. Из рассказов девушек, которые он уже, пусть криво-косо, но понимал, знал, кто это такие. Хотя так и не понял, зачем эти дикие аборигены убивают друг друга. А ещё он наблюдал за тем, как сменяются логи Системы в её паническом желании защитить генерала Квир Сана и прошитом в неё запрете на причинение вреда аллурианцам. И здесь развернулось настоящее поле боя. Седьмой чувствовал, как разогрелись импланты, — словно он сейчас находился в самом пекле сражения.

Ни у него, ни у Системы не было ни единого сценария на подобный случай. Ни в одной вложенной в них программе боевой подготовки не находилось ничего, что можно было бы применить к ситуации, смотрящей на него множеством глаз, размеренно шагающей к нему множеством ног — идущих в атаку. А в атаку ли? Не слишком-то всё происходящее походило на атаку в понимании Седьмого. Слишком показательно, похоже больше на встречу, смысла которой он пока не понимал. Его учили стрелять туда, куда прикажут, держать позицию, выполнять боевую задачу любой ценой, — и враг, с которым учили сражаться, был понятен, а тут… Никто не учил его читать чужие намерения или вести переговоры. Приходилось надеяться на Систему, с её базой и методом накопления данных, в попытке разобраться в происходящем.

Сола стояла позади. Пропасть между ними, появившаяся с того самого вечера, когда он отказал ей в поисках Малки, никуда не делась и сейчас, в момент, требовавший, казалось бы, полного единства. Сола пусть и держалась рядом с ним настороженно, отстранённо, но готова была вцепиться в спину духа, чтобы он укрыл её, заслонил от этих страшных чудовищ из страшных сказок. Потому что боялась шурахов, потому что теперь знала точно, что они настоящие, — знала, видела их природу. Сразу как-то позабылись её терзания, где она убеждала себя, что не стоит искать в духе опору. Она готовила без прежней теплоты, не вставала больше на его утренние тренировки в знак молчаливого протеста, отвечала на редкие вопросы односложно, холодно. Ей казалось, что между ними пролегла такая трещина, которую ничем уже не заделать, — пропасть, о существовании которой Седьмой, по сути, даже не подозревал.

Для него действительно ничего не изменилось. Запрос был отклонён, задача выполнялась в допустимых рамках, инцидент закрыт. Пусть он и сам не был согласен с Системой, но подчинился. Он не заметил, что Сола стала холоднее в разговоре, не связал её отстранённость со своим отказом — просто продолжал делать то, что делал всегда: выполнять поставленную задачу.

Шурахи остановились на почтительном расстоянии от входа в пещеру, на той самой поляне, что он превратил в тренировочную площадку из подручных средств, перед скальным выступом, там, где совсем недавно сделал арену для спаррингов, натаскав жёлтого песка с дальнего склона, где обнаружил его залежи.

Седьмой не стал выходить навстречу, всё так же стоя в проходе, оценивая обстановку. Сола осталась чуть позади него, в глубине лаза, — и когда один из воинов сделал резкое движение рукой с копьём, Седьмой машинально, без раздумий, сместился на полшага в сторону, оказавшись между ней и им.

Сола замерла, правильно распознав этот жест духа. Он закрыл её собой от возможного броска копья…

То, что случилось дальше, Сола запомнит на всю оставшуюся жизнь.

Пятерых пленников вывели вперёд — тех самых, со связанными руками, которых Сола заметила ещё стоя в ручье. Молодые, побитые, с испуганными, бегающими глазами, какие бывают у людей, ещё не переставших надеяться, — глазами, которые Сола слишком хорошо знала по собственному отражению в те годы, когда ещё носила чужое имя. Их поставили в ряд перед Седьмым, лицом к пещере, — будто выставляли напоказ не жертву, а подношение, которое требовалось увидеть, оценить, принять.

Один из стариков с костяными подвесками — тот, чьё бормотание Сола слышала ещё издали, — выступил вперёд. Его голос, низкий, гортанный, разорвал повисшую над поляной тишину странным, чужеродным напевом — он смотрел на духа и делал различные пассы руками, периодически кланяясь и размахивая своим странного вида ножом из чёрного обсидиана. Слов они не понимали, было лишь предчувствие чего-то недоброго. Чего-то, что случится здесь и сейчас. Весь строй шурахов в какой-то момент встал на колени, склонив головы, — кроме тех немногих воинов, что держали пленников. Шаман, закончив пение и пляски, повернулся к ним, и по его движению руки тех уронили на землю, прижав грудью к земле. А дальше было то самое, от чего у Солы застыла кровь в жилах. Крики пленников слились в единый ужасающий звук смерти. Им не заткнули рот, не перерезали горло. По двое воинов держали каждого пленника, а третий делал надрез на спине, вдоль позвоночника, затем точными движениями отделял рёбра, раскрывая их в конце наподобие крыльев. Воины, что проделывали эту процедуру, отличались от других. Их рогатые шлемы были украшены большими перьями, а на груди висели бусы из множества мелких черепов грызунов. Они больше своим видом походили на шамана, пусть и уступали тому в количестве атрибутов, но и держались всё время рядом с ним.

Самым же страшным было то, что жертвы до сих пор были ещё живы, когда в их внутренностях по воле шамана ковырялись мучители, — до самого последнего момента, когда те вздёргивали руки вверх, держа в них их сердца. Шаман же, взяв принесённое ему широкое глиняное блюдо, подошёл к воинам, и те сложили туда сердца пленников. Шаман снова повернулся к Седьмому и, сделав с десяток шагов навстречу, преклонил колено и положил блюдо на землю. Махнул рукой, и из строя шурахов к нему подбежал невысокий щуплый человек в лохмотьях с кожаным ошейником на горле. После чего шаман заговорил:

— Мой хозяин, шаман Вурдайлакх, приветствует тебя, сын неба. В знак нашей радости твоего появления прими в дар нашу жертву — это воины неправильных людей, пришедших за твоими дарами. Мы поймали их и дарим тебе их сердца. А также желаем твоему родичу здоровья, пусть боги помогут ему.

Человек, так же стоя на коленях, умолк, видимо ожидая ответа на речь шамана.

Сола не отвела взгляда, хотя каждая клеточка её тела молила не смотреть, закрыть глаза и уши. Что-то в глубине неё вынуждало смотреть, будто отвернуться сейчас означало бы разозлить шурахов, спровоцировать сделать с ней то же самое.

Перед глазами на миг всплыли лица — отца, братьев, она уже не могла с уверенностью сказать, чьи именно, память смешала их черты за годы, — и Сола до боли впилась ногтями в собственные ладони, чтобы не закричать, не броситься прочь, не выдать себя ничем, что могло бы быть прочитано как слабость перед лицом этих чудовищ.

Пролитая кровь впитывалась в песок, и на короткий миг Соле почудилось, что сам воздух пропитался медным, тяжёлым запахом, хотя расстояние было довольно велико, чтобы его действительно можно было ощутить. Никто из делегации не издал ни звука — ни ужаса, ни ликования, только та же низкая, монотонная напевная речь старика, сопровождавшая каждое движение клинка, да редкий стук удара клинка о рёбра.

Седьмой стоял неподвижно.

Он мог бы вмешаться. Скорость и сила были на его стороне, дистанция позволяла действовать. То, что происходило перед ним, было убийством — не абстрактным понятием из устава, а самым настоящим нарушением гражданского закона, того самого, что защищал любую жизнь от произвола, включая тот случай у водопада, когда сама Сола стала убийцей. Он фиксировал происходящее потоком, автоматически формируя запись для передачи в компетентные органы при первой возможности связи с Империей, — не потому что верил в справедливость и воздаяние или что кто-то когда-либо эту запись вообще увидит, а потому что не фиксировать значило бы позволить случившемуся исчезнуть бесследно.

Но фиксация — это одно. Действие — совсем другое.

Пешка не имел права на самовольное применение силы против имперских граждан, какими бы дикими и оторванными от метрополии они ни казались, — а Система, категоризировавшая аборигенов ещё в первые недели по шаблону «неизвестное, вероятно имперское, население», продолжала числить и шурахов, и их жертв где-то в этой же графе, несмотря на всё, что он успел узнать о мире Малки и Солы с тех пор. Вмешаться означало бы взять на себя решение, санкционировать которое мог только вышестоящий офицер или прямая угроза объекту защиты, — а прямой угрозы генералу в эти секунды не было.

Внутри вспыхнул и погас короткий, мучительный цикл переоценки: угроза — нет угрозы — угроза при эскалации — вероятность эскалации после вмешательства выше, чем без него. Раз за разом расчёт возвращался к одному и тому же выводу, и раз за разом что-то в нём отказывалось принять этот вывод как окончательный.

Он остался стоять на месте — не потому что происходящее оставило его равнодушным, а потому что каждый доступный ему путь действия упирался в стену, которую он не был вправе пробить сам. И лишь лишний раз задавался вопросом: зачем? Зачем они убивают своих же соплеменников. Ведь они же все одинаковые.

Для Солы это молчаливое бездействие оказалось едва ли не страшнее самого ритуала. Она искоса взглянула на него — на застывший, ничего не выражающий профиль — и что-то внутри неё содрогнулось от понимания: вот оно, снова, то самое чувство, что накрыло её после отказа искать Малку. Он не человек. Не свой. Нет, не так — он смотрится здесь чужим. Инородным. Смотрит на смерть пятерых спокойнее, чем смотрел на раздавленного червя, когда увидел того после дождя на земле.

Когда ритуал закончился, старик, так и не дождавшись ответа, отступил, оставив блюдо с кровавыми дарами лежать на земле перед пещерой, отступил назад, вглубь соплеменников, и вперёд выступил огромный, выше многих на голову человек с лосиным костяным шлемом и развесистыми рогами, с красиво выделанной шкурой леопарда, накинутой на плечи, — вождь.

Рядом с ним возник тот же раб-переводчик — тот самый, что переводил речь шамана. Сгорбленные плечи, привычка держаться чуть позади и сбоку от того, чью речь надо переводить, будто вся его жизнь состояла из умения оставаться незаметным ровно настолько, чтобы не навлечь на себя гнев господина.

Вождь заговорил — низким, раскатистым голосом, каждое слово которого, казалось, весило больше, чем должно было; казалось, этим голосом можно забивать сваи в землю, сумей Седьмой или Сола обратить его в молот.

Раб дослушал, старательно подбирая немногие известные ему слова языка Лосиного озера, перевёл:

— Мой хозяин, вождь Варгхо, говорит: мы пришли приветствовать тебя, сын неба. Принесли дар предкам, богам и тебе, в твою честь. Мы не хотим войны. Хотим мира с детьми неба.

Седьмой молчал, оценивая. Сола стояла чуть позади, всё ещё оглушённая увиденным, и в этот момент её взгляд, блуждающий по рядам делегации, зацепился за колчаны воинов — чёрное оперение, такое же, какое она видела торчащим из лосиной туши в тот день, когда искала Малку. Но это ещё ничего не доказывало — мало ли чьи это могли быть стрелы, мало ли кто ещё охотится подобными стрелами в здешних лесах. Сама по себе схожесть не была знанием, только смутным, тревожным узнаванием, которое она поспешила задавить в себе, чтобы не терять головы раньше времени.

И тогда она зацепилась взглядом за лук вождя.

Он держал его в левой руке, небрежно, как держат вещь, давно ставшую продолжением собственного тела, — тугой, богато украшенный изогнутый лук, каким пользовались, судя по всему, лучшие воины стойбища. Но тетива на нём была не той тёмной, потемневшей от времени жилой, какой была перетянута тетива остальных воинов, — их тетивы висели на поясах и ничем не отличались от понятных ей луков, к которым она давно привыкла. У вождя она была другой. Тонкой, ровной, почти невесомой на вид — и матово поблёскивала тем самым особым, неземным блеском, который Сола видела лишь однажды, когда дух срезал тонкий сияющий шнур с лебёдки для Малки, взамен лопнувшей старой.

Ошибиться было невозможно. Такой тетивы не могло существовать больше нигде в этом мире.

Сола почувствовала, как земля покачнулась. Она не могла отвести взгляда от этого тонкого, невзрачного шнура на чужом луке — от вещи, которую собственными руками помогала натягивать, когда Малка училась ей пользоваться, хвастаясь, что теперь ни одна стрела не подведёт.

Она почувствовала, что должна, и шагнула вперёд духа, и, слегка дрогнувшим, но громким голосом произнесла, указывая на тетиву в руках вождя:

— Откуда это?

Раб перевёл её вопрос, явно удивлённый тем, что она вообще осмелилась заговорить, не дожидаясь дозволения духа. Вождь, тоже опешив, опустил взгляд на собственный лук, будто не понимая, на что она указывает, и что-то произнёс — размеренно, без тени смущения.

Раб выслушал, перевёл:

— Хозяин говорит: это дар от его воинов. Трофей, взятый честно, в схватке.

— Где девочка, которой принадлежала эта тетива? — спросила Сола, уже не пытаясь скрыть, как срывается её голос. — Что стало с той, у которой твои воины взяли этот трофей?

Возникла пауза — не потому что вождь не понял вопроса, а потому что, судя по тому, как он взглянул на Седьмого, ожидал, что дозволение говорить об этом должно исходить не от женщины, а от сына неба.

Седьмой молчал, но что-то в его позе — едва уловимая перемена в развороте плеч, в том, как он теперь смотрел прямо на вождя, — подсказало вождю, что он тоже понял, тоже ждёт ответа.

Вождь заговорил снова, медленнее прежнего, тщательно подбирая слова.

— Хозяин говорит: женщина-тень жива. Она у нас, в стойбище. Она гостья, не пленница. Кормим, поим, бережём. Вернём с радостью и почестями, если сын неба пожелает.

Сола выдохнула — судорожно, будто впервые за три руки дней позволила лёгким наполниться воздухом до конца.

Но вождь ещё не закончил.

Он опустился на одно колено — жест, значение которого не требовало перевода даже без слов раба, — и продолжил, глядя теперь прямо на Седьмого, минуя Солу вовсе, будто разговор наконец дошёл до той сути, ради которой вся делегация и пришла сюда.

— Мой хозяин, вождь Варгхо, просит тебя, сын неба, — перевёл раб, — если сын неба пожелает остаться с народом шурахов, стать их покровителем здесь, на землях шурахторомари, поселиться среди нас навсегда — у тебя будет много женщин, и шурахи будут чтить тебя. Если сын неба не пожелает — вождь Варгхо примет любую волю. Говорит, что неволить тех, кто принадлежит сыну неба, — не их право. Они не станут держать зла.

У пещеры повисла тишина, ровная, нарушаемая только шелестом ветра в деревьях позади да кукушкой в кронах леса, которая, возможно, подслушав весь разговор, решила высказаться.

Седьмой тянул с ответом.

Внутри него не было готового протокола для подобной просьбы — ни малейшего аналога в известных ему сценариях, ни одной строчки устава, регулирующей взаимоотношения с местным населением подобного рода. Задача защиты генерала Квир Сана оставалась неизменной, приоритетной, не подлежащей пересмотру. Задача возвращения в расположение Империи, пусть отдалённая и туманная в текущих обстоятельствах, всё ещё существовала где-то на периферии его целевых установок. Ничего из этого не подразумевало возможности остаться здесь навсегда, стать чем-то вроде местного божества для рода, чьё существование ещё месяц назад не значилось ни в одной сводке. Тем более, сколько бы он ни просил Систему разъяснить ему значение слова «бог», получал лишь отказы, хотя подсознательно начинал догадываться. В общем, он был не готов. Но и отказать сходу означало, вероятно, поставить крест на спокойном сосуществовании — хотя вождь и говорил иное, Система, анализируя ситуацию, выказала сомнения на этот счёт: на самой возможности дальнейшего мирного сосуществования с этими людьми, чья численность и вооружение делали их не тем противником, которого стоило наживать по собственной воле.

— Мне нужно время, — сказал он наконец, коротко, на смеси языков, стараясь, чтобы фраза прозвучала достаточно ясно даже для скудного словаря переводчика.

Раб перевёл. Вождь выслушал, кивнул — медленно, с достоинством, без разочарования на лице, — и поднялся с колена.

— Вождь говорит: он подождёт. Луна сменится — он придёт снова за ответом.

Он повернулся, отдал короткое, почти незаметное распоряжение, и делегация начала отступать так же безмолвно, как появилась, — сначала вождь, потом шаман и его люди, и за ними уже все остальные. Тела пятерых жертв они подняли и унесли с собой — никто не оставил их лежать здесь на земле, лишь глиняное блюдо с сердцами да красные пятна на песке были напоминанием о произошедшем здесь ритуале.

Раб-переводчик уходил последним, чуть приотстав от остальных, и на миг, обернувшись, поднял взгляд на Солу — быстрый, почти виноватый, будто хотел сказать что-то ещё, чего не решился произнести вслух при вожде. Потом отвёл глаза и заторопился следом за хозяевами, снова становясь тенью среди теней.

Сола осталась стоять на месте, глядя им вслед, всё ещё не веря до конца в то, что услышала. Малка жива. И это было хорошо. Хорошо ведь? А быть может, дух всё знал? Знал с самого начала, что всё так и будет? Эта мысль заставила её глаза широко распахнуться. Нет, он точно всё знал! Видит будущее? Знает наперёд? Но почему ей не сказал? А должен был? Или специально не говорил, чтобы она… Сола так разволновалась, что у неё вскоре стала побаливать голова от той плотности и скорости мыслей, что наводнили её разум.

Снова посмотрела на Седьмого — на застывший, непроницаемый профиль, на взгляд, устремлённый вслед уходящей делегации.

Нет, какой же дурой она была, посчитав себя умнее духа, с чего-то решив, что может понять его природу. Или постичь его могущество.

Где-то за скалой, в пещере, лежал без сознания старший дух, ничего не знающий о том, что только что произошло у порога его временного дома. А где-то за много дней пути отсюда, в стойбище шурахов, ждала своего часа Малка, не подозревающая, что её лук, точнее тетива, только что решила её судьбу быстрее, чем могли бы сделать тысячи слов.

Сола не нашла в себе сил рассказать обо всём духу, но и больше не чувствовала той пропасти, что сама выстроила между ними. Она развернулась и медленно пошла внутрь, чувствуя, как тяжесть увиденного сегодня оседает тяжёлым грузом на её и без того избитую душу.