Рассвет встретил её холодным сумраком.

Серая полутьма, лишённая даже намёка на утреннюю негу, цеплялась за одежду колючими лапами елей и сухими ветками кустарников. Воздух, прохладный и влажный, впивался в кожу тысячами невидимых иголок, пах хвоей, мокрой корой, и ночной сыростью, ещё не успевшей растаять от первых лучей поднимающегося светила. Где-то высоко, за густыми ветвями, просыпались пернатые, но их голоса звучали пока осторожно, будто и они не до конца верили, что ночь действительно уже ушла.

Для Малки всё это было лишь фоном.

Она замерла.

Медленно, стараясь не делать резких движений, потянула из-за спины древко лука. Мир вокруг сузился до узкой щели среди кустов и веток, скрывавших её от стоявшей впереди лосихи с двумя лосятами. Большая самка щипала листья у края поляны, время от времени поднимая голову и настороженно вращая ушами. Лосята топтались рядом, ещё неуклюжие, длинноногие, но уже достаточно крупные, чтобы один из них мог стать настоящей добычей.

Малка чувствовала, как сердце стучит слишком громко. Казалось, что его слышит не только она, но и слушает весь лес вокруг. Она даже зло подумала, что вот сейчас лосиха возьмёт и засмеётся над ней: мол, какая из тебя охотница, если ты сама себя выдаёшь собственным страхом.

Она сняла с пояса смотанную серебристую нить и, спрятавшись за ствол широкой сосны, накинула петлю на один конец древка, повернула, поднажала сверху, и изгибая лук натянула одним отработанным движением.

— Есть, — почти беззвучно выдохнула она, когда лук тихонько скрипнул, распрямляясь.

Крона над головой качнулась от порыва ветра, и луч восходящего солнца скользнул по её рукам, выхватив матовый блеск тетивы. Малка невольно задержала на ней взгляд.

Да уж.

А ведь она первая поняла, когда дух вернулся хмурый. Они с Солой уже видели, как раньше он приносил с собой эти странные штуки — кар-три-джи. Малка мысленно проговорила заученное слово, почти по слогам, чтобы не забыть. В прошлый раз дух принёс их много. А теперь вернулся с пустыми руками. Значит, больше нет. Закончились.

И пусть Сола сначала отмахивалась, мол, дух сам знает, что делает, в итоге тоже согласилась. Дух стал чаще смотреть на своего родича, лежащего в пещере. Дольше возился с его железной кожей. Молчал больше обычного. Малка поняла главное: есть кар-три-джи — есть еда, чёрный камень наполнит чашу сытной похлёбкой. Нет кар-три-джи — нет еды. А значит, для духа и его родича это было плохо, неприемлемо.

Рука сама вытащила стрелу, наложила её поверх лука и Малка осторожно приподнялась, стараясь выбрать наилучший момент.

Мыслями же она была всё ещё далеко — «А эта всё своё: „Малка то, Малка сё. Помоги шкуры мыть, помоги горшки лепить, помоги ягоды перебирать“».

От досады она чуть не сплюнула, но вовремя одумалась.

А кто будет кормить их, когда кар-три-джи совсем закончатся? Дух? Нет. Он уже перестал бездумно позволять пользоваться черным камнем. И она была с ним согласна, видя как этих штук становится всё меньше. Сколь много их не было у духа, но было понятно, что рано или поздно они совсем закончатся. Да, они с Солой и так на этой еде духов бока отъели. Нет, так дело не пойдёт. Нельзя ещё и охоту на духа взваливать, словно они дети неразумные. Он и так делает много. Шкуру помогает снимать. Запруду у родника сложил, да ещё какую! Лежанку сделал. Вылечил их, накормил, обогрел. Тетиву Малке новую сделал, когда старая порвалась.

Малка снова покосилась на лук и не удержалась от удовольствия.

Серебристая нить была чудом. Она состояла из множества нитей, тоньше человеческого волоса, сплетённых так искусно, что глаз не мог уловить, где одна начинается, а другая заканчивается. Такая тетива не должна была порваться. Не должна была ослабнуть от сырости или тем более подвести.

Старая жила, доставшаяся ей вместе с шурахским луком, подвела бы. Да какие «бы» — она и подвела, лопнула. Малка это знала. Она разбухала от влаги, капризничала, то провисала, то трещала, и каждый раз приходилось её сушить, править, проверять. А эта серебристая нить была будто частица иного мира. Как и сам дух.

Малка перевела взгляд на лосят.

Те спокойно топтались возле матери. Один чуть крупнее, другой поменьше. Она выбирала, стараясь не думать о том, что это её самая важная на данный момент вылазка. Она наконец попробует добыть ни зайца, ни лисицу а настоящую добычу, обещающую много мяса и хорошую шкуру.

В памяти предательски всплыли слова Грома: не женское это дело. Девочке положено собирать ягоды, чистить коренья, смотреть за младшими, месить глину, таскать воду и слушать старших. Лук — не для тебя. Охота — для мужчин. Даже если девочка ловчее половины мальчишек лазает по скалам и деревьям, всё равно — это не женское дело! — она чуть снова не зарычала, настолько её раздражали эти родовые правила.

Но здесь, в этом месте не было родичей. А дух ей казалось полностью поддерживал её мнение, вот уж и правда, видела бы её сейчас мать…

Вот бы их всех сюда — Ворона, старух, щёлкающих языками, Грома с его «не женское это дело». Да хотя бы мальчишек, которые смеялись над ней, увидев, как тетива бьёт её по руке, когда Гром дал ей попробовать и у неё естественно ничего не получилось. Тогда не получилось.

Выдох.

Вдох.

Пальцы потянули стрелу. Лук напрягся. Малка задержала дыхание.

Хрусь!

Лосиха встрепенулась и повернулась на звук. Лосята дёрнулись, прижались к матери.

Малка застыла.

Резкий треск сломанной ветки донёсся с противоположной стороны поляны. Она медленно повернула глаза, не двигая головой. Заросли кустов зашевелились, и оттуда опрометью метнулись быстрые пушистые силуэты с длинными ушами.

«Ах ты ж мелкие!»

Она выругалась про себя, стиснула зубы и опустила лук, снимая стрелу. Лосиха, не обнаружив явной опасности, отошла в сторону. Лосята потянулись за ней.

Малка с досадой поняла: теперь отсюда не попадёт.

Рука сама потянулась к висевшей на шее мохнатой лапке. Её первый трофей. Она стиснула его на удачу, чувствуя мягкий пушистый мех убитого зверька. Добыча была смешная: маленькая, почти случайная, пойманная больше упрямством, чем умением. Но это был её трофей. Первый. Дух тогда посмотрел на пойманного зайца, потом на Малку, ничего не сказал, но и не засмеялся. И это было важно. Для неё важно, он принял её как охотницу.

Сделав полушаг назад, Малка присела на корточки. Лук со стрелой держала в левой руке. Тихо, как могла, стала перебираться ближе, прячась за поваленным трухлявым деревом, поросшим мхом, травой и высоким кустарником.

Каждый шаг приходилось продумывать. Куда поставить ступню. Где сухая ветка. Где листья мокрые, а где уже подсохли и могут зашуршать. Она раньше никогда так не читала землю. В роду, когда они с девчонками бегали по лесу за ягодами, всё было проще: шуметь можно, смеяться можно, ломать ветки можно. А сейчас любой звук мог прогнать добычу. Любая ошибка могла оставить её, всех их без мяса.

Она покрутилась, выискивая удобное место, перелезла чуть дальше по стволу на пригорок, укрылась густой листвой и осторожно выглянула.

Неплохо.

Позиция получилась добротная, с хорошим обзором. Животины успокоились и снова мерно жевали, хотя уши лосихи то и дело вращались, ловя каждый шорох. Лосята возились возле её ног.

Малка снова оценила расстояние и с досадой цокнула языком.

Нет. По началу казалось что место хорошее, но присмотревшись, засомневалась.

Разве что…

Она всмотрелась в огромный валун, торчавший из земли неподалёку, поросший травой и мхом. С той стороны лоси будут как на ладони.

Или нет?

Малка колебалась. К слову, пару лун назад она и задумываться не стала бы о смене места для выстрела. Просто натянула бы лук и пустила стрелу, а потом удивлялась, почему снова мимо. Теперь лишние мысли мешали, но вместе с ними приходило понимание. Дух учил иначе. Смотреть. Думать. Не спешить.

Она зажмурилась, стараясь отогнать сомнение.

Но это не помогло.

Наоборот, вспомнилось, как в пещере вспыхнуло сердце старшего духа.

Они с Солой тогда перепугались так, что потом долго не могли нормально говорить. А как было не испугаться? Дым. Огонь. Тело старшего духа шипело и рычало, испуская едкий белый дым, такой густой, что хоть ложкой ешь. Стоило вдохнуть, и грудь вспыхнула огнём, горло перехватило спазмом, глаза защипало до слёз.

Убегая, они не видели, как дух метнулся в пещеру и вырвал горящее сердце из тела родича. Видели только бросок, когда он выкинул его наружу, словно метнул огненное копьё.

Девушки, откашлявшись и отдышавшись, издали смотрели, как от места падения, где при ударе взметнулись искры, в разные стороны побежали языки пламени. Хорошо, что лес после дождя ещё не успел сильно просохнуть. Иначе было бы совсем плохо.

Они с Солой сперва растерялись, но, поняв, к чему всё идёт, вмешались. Только что могли сделать две босые девушки, когда огонь уже разбежался по подсохшей траве? Они отломали густые ветви от раскидистых кустов, сбили из них подобие веников и стали тушить как могли. Но куда там. Пока в одном месте сбивали пламя, в другом оно уже разгоралось.

Дух, выйдя из пещеры в железной коже, быстро разобрался, что к чему. Схватился за ствол молодого дерева, с хрустом переломил, воткнул конец под ноги и, вздымая комья сырой земли, повёл полосу вдоль края поляны, отсекая сухую траву от огня. Потом взялся за всё крупное, что успело загореться. Сухие пни, стволы упавших деревьев — для него они были что соломинки. Поднимал, бил о землю, втаптывал, не давая пламени разгуляться.

Потом он долго смотрел на сгоревшую поляну. Стоял неподвижно, и Малке казалось, что дух злится. Думала на неё, на Солу. Но нет. Если и злился, то потом виду не подал. А то, что сердце старшего духа подвело, это сказало ей лишь о том, что даже духи не всесильны.

Малка плавно пригнулась, наконец совладав с мыслями.

Отступила от ствола разлапистой ели, укрытая густыми зарослями, и решила идти в обход, к намеченному месту у камня. Стараясь ступать тихо и аккуратно. Но древко лука, будто нарочно, зацепилось за торчащую ветку. Раздался хлёсткий удар и шорох листьев.

Малка замерла, поморщилась вжав голову в плечи.

Мысленно наградила себя оплеухой за невнимательность. Как бы ни хотелось верить, что она уже стала настоящей охотницей, опыта явно не хватало. Она напрягла слух, готовясь услышать топот удаляющихся лосиных ног.

Но ничего не произошло.

Лосиха насторожилась, подняла голову, но не сорвалась с места. Не увидела явной опасности и не спешила бежать.

«Обошлось», — решила она, наблюдая за тем, как лоси снова стали спокойно кормиться.

Мысленно поблагодарила духа леса и только теперь поняла, что всё это время не дышала.

Добравшись до камня, она осторожно выглянула.

Лосиха стояла к ней боком, прикрывая лосят, но дистанция была уже той, что надо. Малка выбрала целью лосёнка покрупнее, того, что держался чуть дальше от матери. Молодой самец. Шкура хорошая, мяса меньше, чем со взрослого животного, но и возни меньше. А главное — мать не кинется на неё, спасая детёныша, если попасть наверняка. В случае чего сможет укрыться за стволом ели.

Она помнила рассказы охотников о раненых лосях, которые затаптывали неудачников насмерть.

Медленно наложила стрелу, напряглась, вкладывая силу в изгиб лука. Серебристая тетива даже не скрипнула. Только дрогнула, принимая нагрузку.

Вдох.

Мир сжался до размеров лосиного бока.

Малка почувствовала ритм. Тот самый короткий промежуток между ударами сердца.

Замерла.

Сейчас.

Вжуух!

Тетива пропела, нарушив размеренную тишину леса. Быстрый росчерк стрелы с чёрным оперением настиг животное и впился в область шеи.

— Что?

Малка округлила глаза.

Лосиха дёрнулась, взревела и повернулась в сторону опасности.

Вжух. Вжух. Вжух.

Три тетивы пропели почти в унисон. В лосиху впились ещё три стрелы, одна точно угодила прямо в глаз. Ноги животного подкосились, оно упало, кувыркнувшись через голову, и умолкло. Лосята с криками прыснули в стороны и скрылись в густых зарослях.

Малка застыла, вжавшись в камень.

Её лук всё ещё был натянут, стрела лежала на тетиве между онемевших пальцев. На том самом месте, куда она целилась, билось в агонии тело теперь уже чужой добычи.

Четыре стрелы.

Одна за другой.

Смерть пришла к животному быстрее, чем Малка успела бы выстрелить второй раз.

Из кустов, откуда стреляли, с той стороны, где чуть раньше хрустнула ветка, спугнув зайцев появились они.

Их было четверо.

Коренастые, широкоплечие, почти без одежды, опоясанные ремнями из тёмной грубо выделанной кожи, с нашитыми костяными бляшками и в шлемах-масках в виде черепов. На поясах у каждого висели костяные ножи. В руках они держали тугие длинные луки, больше и злее, чем лук Малки. Они шли спокойно, переговариваясь короткими каркающими фразами на своём языке.

— Шурахи, — Малка выдохнула это слово так тихо, что сама едва услышала.

Оно прокатилось дрожью по всему телу.

Самый высокий из них подошёл к туше лосихи, наступил ногой на её тело, а затем поднял голову и посмотрел прямо в глаза Малке. Губы на его разукрашенном, покрытом шрамами лице разошлись в зловещей улыбке, показав белые зубы.

Он смотрел на неё, видел её.

А значит…

Малка одним слитным движением, уже не прячась, навела лук, и её пальцы разжались.

Вся скрытая до поры сила лука высвободилась, и воздух вокруг загудел от вибрации тетивы. Тонкий росчерк летящей смерти устремился вперёд, почти попал, почти встретился с этой страшной улыбкой шураха.

Тот в последний миг невообразимым образом уклонился. Стрела разминулась с его лицом на расстояние не больше ногтя большого пальца.

Малка, не дожидаясь, резко развернулась и сорвалась с места.

За спиной послышались крики погони.

Она успела сделать только несколько шагов, когда горло сдавили железные тиски. Огромная рука схватила её. Ещё один шурах бесшумно подобрался и прятался за стволом у неё со спины.

Они знали, выследили её.

Малка стояла на чёрной горелой земле и смотрела на духа.

Каждое утро, едва солнце показывалось над лесом, он выходил из пещеры и начинал свой странный обряд. Сначала бегал кругами. Потом добавлял к бегу движения руками и ногами. Потом останавливался и начинал ещё более непонятный танец, будто сражался с невидимым противником.

Ни Малка, ни Сола никогда не видели таких танцев в племени. Движения были резкими, точными, совсем не похожими на пляски у костра. В них не было веселья, но была сила. Это завораживало. Девушки, не сговариваясь, стали каждое утро вставать вместе с ним и смотреть.

Сначала просто смотреть.

Но Малка не была бы собой, если бы не попробовала повторять.

Сола сперва шипела на неё, боялась, что так можно обидеть духа и испортить его обряд. Потом, убедившись, что дух не сердится, тоже начала пробовать.

Вскоре каждое утро начиналось у них с этого ритуала.

Поначалу дух не обращал на подражательниц особого внимания. Но однажды подошёл и попытался объяснить на ломаном языке людей Лосиного озера, что они делают неправильно.

После этого их утренний обряд стал меняться.

— Делать так, — говорил дух. — Теперь здесь стоять. Смотреть там.

С каждым днём Малка и Сола понимали его речь лучше. Точнее, у духа всё лучше получалось говорить. Однажды обычный ритуал изменился: вместо танца дух подозвал девушек ближе и стал показывать движения, которые сначала показались Малке совсем непонятными.

Потом она поняла: это был не танец. Это была борьба. Не такая, как у мальчишек, которые валяют друг друга на земле, визжат, кусаются и смеются. И не такая, как драка между взрослыми, где всё решают сила, вес и удача. Дух показывал, как уйти из захвата. Как заставить чужую руку согнуться не туда. Как использовать силу врага против него самого. Как падать, чтобы не разбиться, чтобы быстро вскочить.

Сола сначала относилась к этому настороженно. Она была сильнее Малки, выносливее, привычнее, но всё равно сторонилась боли. Слишком много лет её били за любую ошибку и без. Тело помнило это лучше, чем что-либо. Малка же бросалась на каждое новое движение с такой жадностью, будто хотела за несколько дней наверстать всё, что ей не позволяли делать всю жизнь.

С тех пор всё свободное время, не занятое тренировками с луком, охотой, поиском растений и ягод, она тратила на упражнения. Естественно, отрабатывала их на Соле. Та, к радости Малки, была не против, и девушек часто можно было застать кувыркающимися в песке, спорящими, смеющимися и шипящими от ушибов.

Вот и сейчас Малка заученным движением вывернулась.

Обвила руку шураха, взяла её на болевой захват и резко дёрнула, распрямившись. Шурах взревел, явно не ожидая подобного от малявки. На миг хватка на горле ослабла.

Малка выхватила висевший на поясе нож и наотмашь рубанула в область шеи.

Нож чиркнул по костяным бусам и рассёк кожу там, где смог достать до плоти. Второго удара ей нанести не дали. Сзади навалились двое. Быстро, тяжело, со знанием дела. Её скрутили, приложили лицом о землю, завели руки за спину. Кожаные ремни плотно стянули запястья, не давая простора для манёвра.

Один из шурахов, не особо церемонясь, вздёрнул её на ноги. В суставах вспыхнула резкая боль, и Малка невольно вскрикнула.

Раненый стоял рядом, зажимая шею ладонью. Между пальцев сочилась кровь — не так уж много, царапина, а не рана, — но лицо его перекосило от ярости настолько, что он шагнул вперёд, замахиваясь свободной рукой.

Удар не долетел.

Самый высокий из четверых, тот, что первым увидел Малку и первым уклонился от её стрелы, перехватил занесённую руку у самого запястья. Не грубо — но так, что раненый застыл, будто напоролся на невидимую стену. Высокий сказал что-то короткое, каркающее, и раненый, всё ещё зажимая шею, всё же отступил на шаг, глядя на Малку уже иначе — не как на случайную дичь, попавшуюся под руку, а как на что-то, о чём его успели предупредить заранее.

Высокий подошёл ближе, присел на корточки перед Малкой и какое то время просто разглядывал её — как добычу, которую наконец-то удалось взять после долгого выжидания. Что-то сказал остальным. Те завозились, забормотали, но тоже явно были довольны.

Малку обыскали — тщательно, но без того остервенения, с каким, проделывали это в прошлый раз. Сняли пояс, отобрали нож, лук передавали из рук в руки, ощупывая непривычно выглядевшую серебристую тетиву настороженными пальцами, будто боялись, что она укусит. Один шурах осторожно тронул тетиву ногтем и тут же отдёрнул руку, изобразив восхищенное выражение на лице.

Ей не заткнули рот. Верёвку на запястьях затянули туго, но не до онемения, и, когда она поморщилась, высокий что-то бросил державшему её воину — коротко, недовольно, — и хватка на локтях ослабла ровно настолько, чтобы кровь снова могла ходить по рукам.

Малка не понимала, что это значит. Понимала одно: с ней обращались иначе, чем она успела ожидать за те несколько мгновений, что видела себя уже мёртвой.

* * *

Путь занял четыре дня.

В первый вечер, когда солнце ещё висело над макушками елей, шурахи остановились на прогалине у ручья — раньше, чем позволяли силы, и это её удивило. Её усадили спиной к стволу, дали напиться из бурдюка, а после сунули в руки кусок вяленого мяса, тёмного, жёсткого, пахнущего дымом и чем-то незнакомым.

Малка смотрела на него, и рука не поднималась поднести кусок ко рту.

Она вспомнила стоянку рода в то утро, когда напали шурахи. Мужчин, лежавших там, где их настигли. Костры, у которых шурахи разделывали убитых на глазах у тех, кого пленили, — неторопливо, с удовольствием, поглядывая на женщин, чтобы видеть, как те смотрят. Мясо в руке вдруг перестало быть просто мясом, и что бы это ни было на самом деле, желудок скрутило раньше, чем разум успел решить, хочет он есть или нет.

Она отвела руку и медленно положила кусок на камень рядом с собой.

Воин, сидевший напротив, заметил сразу. Оскалился было, привычно, коротко — и осёкся. Посмотрел на неё внимательнее, на то, как она отодвинулась от еды всем телом, будто от яда. Что-то дошло до него быстрее, чем она успела бы объяснить, даже если бы знала его язык. Он ничего не сказал. Только усмехнулся — не зло, а как усмехается человек, которому только что стало ясно, отчего дичь ведёт себя настолько глупо.

Больше в тот вечер мясо ей не предлагали, как впрочем и вообще пищу.

На следующий день, когда солнце перевалило за полдень, а привал случился у поваленной ели, тот же воин исчез в кустах на четверть часа и вернулся с зайцем, ещё тёплым, покачивая тушку за длинные уши, прямо перед её лицом, будто хотел удостовериться, что она разглядела эти самые уши, лапы, хвост — всё, что не оставляло места для сомнений.

Малка отшатнулась, не понимая, чего от неё хотят, но непонимание продлилось не долго. Воин сел напротив, неспешно, с явным удовольствием от того, что за ним наблюдают, и принялся свежевать зайца прямо перед ней: одним движением снял шкурку, вспорол брюхо, вынул потроха, насадил тушку на срезанный прут и подвесил над огнём. Он не торопился. Время от времени поглядывал на неё, будто проверяя, дошло ли.

Дошло.

Когда мясо подрумянилось, он оторвал кусок и протянул ей — не бросил, не сунул, а именно протянул, как протягивают угощение. Малка, успевшая ощутить всю гамму чувств пустого желудка взяла заячью ногу дрожащими пальцами, понюхала впитывая приятный запах и только потом поднесла мясо ко рту.

Воин удовлетворённо хмыкнул наблюдая за её трапезой, после спокойно вернулся к костру. Вечером шурахи сняли с неё верёвки на время еды, а после снова связали — но спереди, а не за спиной, так, чтобы руки можно было согнуть в локтях.

На вторую ночь, когда похолодало, ей бросили шкуру — воняющую чужим потом, но всё же шкуру, а не оставили лежать на голой земле. Малка уже поняла, что похитители не просто зналикто она, а скорее всего именно она и была их целью охоты.

Пусть не понимала их языка, каркающего, рваного, полного гортанных смычек, но начинала различать интонации. Приказы отличались от вопросов. Раздражение — от того особого, придушенного тона, каким шурахи, судя по всему, обсуждали то, чего сами не понимали до конца. Этим тоном они говорили о ней. Часто. Оглядываясь через плечо, понижая голос, будто боялись, что она может пожаловаться кому-то незримому, кто их услышит.

На третий день дорога пошла через каменистые распадки, где под ногами хрустела щебёнка, а воздух пах серой и мокрым мхом. Идти стало тяжелее, и Малка не раз спотыкалась, стёртые следки не спасали ноги, те горели при каждом шаге. Один раз она упала на колени и осталась лежать дольше, чем следовало, — просто потому, что подняться не было сил. Никто не ударил её, чтобы заставить встать. Высокий воин, шедший впереди, обернулся, что-то произнёс — резко, но не зло, — и колонна остановилась. Ей дали время отдышаться. Дали ещё воды. И только потом её подняли — за плечи, не за волосы, — и повели дальше уже медленнее.

К концу третьего дня Малка поняла, что её боятся трогать, боятся навредить. Не потому, что жалеют. Потому, что каждый удар, каждая царапина на ней самой была для них чем-то вроде риска — как если бы она оказалась не просто пленницей, а сосудом, который лучше было донести целым. Единственным объяснением этой странности был Дух, точнее шурахи знали кто он и знали кто она, понимали что она связана с духом и это вселяло в нее некоторую надежду на спасение. Ведь спас же он их с Солой, да не единожды. О ином исходе ей не хотелось и думать.

На четвёртый день, когда впереди замаячили первые следы человеческого жилья — обглоданные кости вдоль тропы, обрывки старых силков, вырезанные на стволах знаки, — высокий воин остановил колонну у очередного родника и быстро осмотрел Малку в закатном свете, будто прикидывал, в каком виде её лучше привести к тем, кто ждал впереди. Он отвязал от пояса кусок ткани, темной, пропахшей дымом, и молча кинул ей — указав жестом на ручей, значение которого не требовало перевода: приведи себя в порядок.

Малка стёрла с лица засохшую грязь и пот дрожащими руками, глядя на воина исподлобья. Тот не смотрел на неё с прежним звериным весельем. Он смотрел так, как смотрит человек, которому поручили доставить нечто важное в целости, и который лишь теперь, в конце пути, позволил себе выдохнуть.

Он что-то буркнул — коротко, вроде команды — и они снова тронулись в путь.

Наверное, потом она смогла бы примерно понять, куда идти, чтобы вернуться.

Хотя полной уверенности в этом не было.

Когда солнце склонилось к закату, навстречу им стали попадаться другие шурахи.

Сначала один — размалёванный, с копьём, вышедший из кустов так бесшумно, что Малка даже вздрогнула. Потом ещё двое. Потом целая группа, тащившая связку освежованных звериных туш. С каждым новым шагом их становилось всё больше.

Лес вокруг менялся. Он больше не казался диким. На ветках висели костяные подвески. Между деревьями попадались натянутые ремни с пучками перьев и белыми звериными и человеческими черепами на кольях. У некоторых стволов были вырезаны непонятные знаки, похожие на кривые загогулины. Малка чувствовала, что входит не просто в чужой лес, а в место, где всё давно принадлежит шурахам.

Деревья расступились, открывая взгляду большую равнину перед пещерой в скале.

Пещера была гораздо больше той, где жили они. Вход в неё зиял чёрной пастью, а сверху над ним висели черепа животных, связки костей, высушенные шкуры и длинные полосы кожи, шевелившиеся от ветра. Перед пещерой была целая площадь, где горели костры, у которых сидели люди. Женщины, дети, мужчины. Кто-то скрёб шкуры, кто-то толок что-то в каменных чашах, кто-то плёл ремни, резал мясо. Дым стелился низко, смешиваясь с запахом, похожим на запах в её поселении. Запах людей. Запах людской жизни. А за вокруг площади густо торчали, словно грибница крыши землянок. Малка даже остановилась, впервые увидев столь большое поселение, совсем не ожидавшая подобного от этих дикарей.

Сначала взгляд цеплялся за шурахов, за их черепа и внешний вид. Потом она заметила других людей. Они сидели ближе к краю поляны, под присмотром вооружённых воинов. Худые. Грязные. Было довольно много детей и женщин. Но среди них были и несколько мужчин.

Малка знала, что попала в селение людоедов. И вот теперь ей стало по-настоящему страшно.

К ее немалому удовольствию они прошли мимо. Она ловила на себе заинтересованные взгляды. Кто-то тыкал пальцем в её сторону. Кто-то из встречавшихся соплеменников пленителей разглядывал ее лук. Один мальчишка-шурах оскалился и провёл пальцем по горлу, но старший рядом отвесил ему подзатыльник, и тот сразу притих.

Наконец Малку остановили.

Впереди, среди толпы людей, не размалёванных и больше похожих на обычных, стояли двое в окружении воинов. Они отличались от остальных сразу.

Первый был огромным. Высоким, мускулистым, с телом, будто вылепленным для демонстрации слова «сила». Казалось, он способен голыми руками разорвать человека на части. На голове у него был череп лося с огромными раскидистыми рогами. Рога делали его ещё выше, ещё страшнее. Смотря на него, было впечатление, будто сама лесная тварь выросла из его плеч.

Догадаться было не трудно, перед ней стоял их Вождь.

Второй шурах был куда старше. Кто он такой, Малка тоже сразу догадалась — шаман. В нём чувствовалось нечто сродни дедушке Буре, только более тёмное, неприятное. Словно кряжистый дуб, высохший на корню. Маленькие чёрные глазки, длинные спутанные волосы с вплетёнными амулетами, седая борода, костяные подвески на груди.

Сзади Малку ударили под колени.

Она вскрикнула, рухнула, приклонившись. Вокруг раздался гомон голосов, по интонации похожий на одобрение. Малка оказалась в центре круга из гомонящего множества людоедов.

Вождь сделал шаг. Подошёл к ней, схватил огромной рукой за голову и задрал лицо вверх, заставляя смотреть в глаза. Его пальцы сдавили щёки так, что невольно вырвался стон. Грубый басовитый голос прокатился над поляной, и остальные шурахи тотчас умолкли. Он обращался к шаману.

Старик тоже подошёл. Обошёл пленницу кругом, разглядывая. Остановился за спиной, потрогал её волосы, понюхал, растирая их между пальцев. Что-то спросил. Вождь ответил. Шаман снова посмотрел на Малку — уже иначе. Но всё так же недобро, если шурахи вообще могли знать такое слово.

Малка была на грани.

Если бы не прирождённая упёртость, она бы уже разрыдалась. Ей было до ужаса страшно. Она понимала, что угодила в лапы чудовищ, и никакой дух теперь не сможет ей помочь.

Или…

Она, стараясь не подавать вида, зашептала молитву. Просила его услышать. Просила прийти. Просила снова спасти её. Думать о будущем, где дух не поможет, совсем не хотелось.

Шурахи после первого осмотра будто потеряли к ней интерес. Они громко обсуждали что-то между собой. Шаман и вождь спорили. Остальные каркали, перебивали друг друга, показывая на неё пальцами.

«Лишь бы это не о приправах, с которыми меня зажарят», — мелькнуло у Малки.

По телу против воли пробежала сильная дрожь.

Потом, когда ей уже показалось, что про неё забыли, круг расступился, и к ней привели мужчину.

Он был худой, словно пособие по строению скелета. Кожа обтягивала скулы, впалые глаза смотрели затравленно и устало. На шее у него висел грубый ремень, похожий на ошейник. Да что там похожий — это он и был. Малка сразу поняла: пленник. Такой же, как она, невольник, будто ей показали её будущее.

Шурах, приведший мужчину, треснул того по затылку и что-то прорычал.

— Иди за мной, — услышала Малка тихий голос.

Руки за спиной развязали. Она почти со стоном размяла затёкшие кисти. Запястья пусть и не сильно были перетянуты, но стало гораздо легче. Теперь казалось, будто множество игл впилось в кожу, разгоняя по венам кровь.

— Кто ты? — спросила она человека, надеясь, что он объяснит происходящее.

— Никто, — ответил он. — Здесь все рабы никто. Мясо. Скот. Вот кто мы. Как и ты. Хотя ты им зачем-то нужна. Я не знаю зачем, но с простыми пленниками не разговаривают. Я знаю язык хозяев. Я знаю язык скота. Мне приказали объяснить тебе, что с тобой хотят говорить. Они говорят мне, я говорю тебе и наоборот.

Голос его был ровный, выхолощенный. Не спокойный, скорее пустой. Так, наверное, говорит человек, который давно сдался, смирился со своей судьбой.

— Ты из какого рода? — спросила Малка.

Мужчина посмотрел на неё почти с жалостью.

— Не помню, я был слишком маленьким, когда попал сюда.

Шурах снова что-то прокаркал.

Человек вздрогнул и перевёл:

— Хозяин говорит: ты знаешь сына неба. Ты живёшь с сыном неба. Он спрашивает: ты его женщина?

Малка споткнулась от этих слов.

— Я? Сын неба?

Она растерялась.

— Сын неба, — повторил человек и указал рукой вперёд, туда, куда её вели.

Малка подняла голову и наконец увидела.

Сбоку от пещеры была поляна, обложенная по кругу валунами. В центре её сидело… сидел…

Нет.

Она не сразу узнала.

Кожа из небесного железа, как у духа, висела привязанная по центру. Но вместо головы её венчал белый череп горного барана, а вместо ног были приделаны кости. Вокруг лежало множество предметов. Что-то было разложено, что-то воткнуто в землю, что-то обвешано костяными амулетами. Из земли торчало массивное нечто странной формы, не то палка, не то жезл, которого Малка никогда раньше не видела. И в нём она смогла рассмотреть вставленную в паз батарею, одну из тех, что дух ей показывал, называя оружейной.

Батарею она уже узнавала.

После пожара дух объяснял им с Солой, как устроено это опасное сердце. Показывал, что если ткнуть ножом, вскрыв защитный кожух, её можно заставить гореть. Вокруг валялись кар-три-джи, ещё оружейные батареи и прочий мусор, который для шурахов явно считался святыней. Поверх вещей духа висели костяные амулеты, талисманы. Рядом стоял большой плоский камень с подозрительными бурыми пятнами по его поверхности.

У валунов лежали подношения. Кости животных. Засушенные ягоды, цветы. Глиняные чашки с чем-то тёмным. Перья. Каменные наконечники. Малка увидела даже человеческие волосы, связанные в длинную косу и привязанные к железной детали, назначение которой она не понимала.

— Сын неба, — подтвердил человек, указывая на останки.

Малка смотрела на останки духа и холодела.

Чьи это останки?

Не её же духа.

Она знала, что дух был не один. В пещере лежал второй, старший, как она поняла, вождь, раненый в какой-то их битве. А это кто? Ещё один? Или тот, с кем они сражались? Или другой дух, которого шурахи нашли мёртвым и теперь поклонялись его мёртвому телу?

Впрочем, какая разница.

Сейчас это мало чем могло помочь.

Человек ждал ответа.

И тут мысль, как себя вести, пришла сама собой. Если шурахи поклоняются духу мёртвому, значит, имя духа может стать защитой. Хоть какой-то. Пусть она не знает их языка, пусть не понимает их обычаев, но если они верят в сына неба, то женщина живого сына неба — не простая пленница. Они явно следили за ними и знали многое.

Малка выпрямилась настолько, насколько смогла.

— Да, — сказала она. — Я женщина духа. И поверь, когда он узнает, что меня пленили шурахи, ни тебе, ни твоим хозяевам это не понравится.

Человек посмотрел на неё. В его глазах всё так же была пустота, похоже, ему было всё равно. Он просто прокаркал шураху, переводя её слова.

Шурах довольно оскалился, глядя на неё.

И эта улыбка Малке совсем не понравилась.

В ней не было страха или поклонения. Не было сомнения. Скорее радость охотника, который понял, что поймал не просто мелкую дичь, а нечто крупное, приманку для большой добычи.

После этого Малку повели прочь от идола, в сторону виднеющихся крыш словно вросших в землю строений.