Утро ворвалось в камеру серым светом из-под двери. Никаких окон, только тусклый оранжевый отблеск, который медленно наливался белизной, когда за стенами начинался день. Запах хлорки и сырости за ночь въелся в волосы, в одежду, в кожу — казалось, что этот запах стал частью тела, как собственный пот. Вентиляция гудела ровно, с тем же монотонным гудом, что и кондиционер в старом кабинете, и этот звук был единственным, кроме редких капель из трубы — они упали ещё три раза за ночь, потом труба забилась окончательно, и наступила тишина.

Деревянные нары под ним скрипнули, когда он сел. Доска была холодной, с занозами, которые впились в ладони, когда он опёрся на них. Пальцы затекли, и в суставах появилась тупая боль — от долгого сжатия, от напряжения, которое не отпускало всю ночь. Романов разжал кулаки, посмотрел на ладони — на них остались красные полумесяцы от ногтей, которые медленно бледнели, уступая место нормальному цвету кожи.

Встал. Левая нога затекла, и при первом шаге боль в колене отозвалась острой волной, заставив приостановиться, переждать, пока мышцы привыкнут к весу. Сделал два шага, три — хромота стала менее заметной, но в икре осталось напряжение, как от долгого стояния в сапогах.

Подошёл к решётке. Прутья были холодными, с ржавчиной у сварных швов, которая оставляла на пальцах коричневый налёт. В коридоре горела лампа — жёлтая, с гудящим стартером, который щёлкал каждые тридцать секунд. Запах хлорки усилился — видимо, уборщица прошлась с ведром, и влажный линолеум блестел под светом.

Тишину нарушил лязг засова. Металлический звук пронёсся по коридору, отражаясь от бетонных стен, многократно усиливаясь в эхе. Шаги — быстрые, чеканные, с металлическим стуком подошв. Дверь камеры открылась, и в проёме появился офицер в форме ИСБ — тот же, что вёл его в первый день. Бледное лицо, тонкие губы, безразличные глаза.

— Романов, — сказал он. Голос был сухим, как шелест бумаги. — Выходи. Тебя ждут.

Романов шагнул в коридор. Свет лампы ударил в глаза, и он прищурился, чувствуя, как зрачки сужаются, как в глазах появляется резь от яркого света после темноты камеры. Запах хлорки и дешёвого освежителя ударил в нос с новой силой, смешиваясь с запахом собственного пота — резким, кислым, который он чувствовал на языке.

Офицер шёл впереди, не оборачиваясь. Сапоги стучали по линолеуму с одинаковым ритмом — левой, правой, левой, правой. Романов смотрел на его спину, на идеально отутюженный китель, на аккуратно подстриженный затылок. Пот на висках офицера блестел, но тот не вытирал его.

Запах бумаги и мастики стал сильнее, когда они подошли к знакомой двери с номером 47. Офицер приложил карточку к считывателю — замок щёлкнул с сухим резким звуком. Дверь открылась, и в лицо Романову ударил холодный воздух кондиционированного кабинета.

Кабинет был тем же: бетонные стены, серый пластик стола, лампы дневного света, которые давали плоский белый свет без теней. За столом сидел следователь — тот же, что и вчера, с идеально выбритым подбородком, с дорогим одеколоном, который перебивал запах бумаги. Перед ним лежал бланк контракта — форма 4-К, белая, чистая, с гербом Империи в левом верхнем углу.

— Садись, Романов, — сказал следователь, не поднимая глаз. — Время подписывать.

Романов подошёл к стулу. Металлический, без обивки, с тонкими ножками, скрежетнувшими по линолеуму, когда он отодвигал его. Сел — холод прошёл через ткань брюк, ударил в ягодицы, заставив мышцы напрячься. Ладони легли на пластик столешницы — поверхность была гладкой, без единой царапины, но на ощупь казалась шершавой из-за микроскопических неровностей.

Следователь протянул ему бланк. Бумага была плотной, с водяными знаками, которые проступали под светом, когда он поднимал её. Текст был отпечатан мелким шрифтом, те же сухие формулировки, что и в камере. «Я, Романов Александр Степанович, добровольно поступаю на военную службу по контракту сроком на один год…» Слова были знакомыми до боли, как звук лязгающего засова.

Рука потянулась к ручке. Чёрная, с золотым ободком, дорогая — та же, что он держал вчера. Металл корпуса был прохладным, с мелкой рифлёной поверхностью, которая впивалась в подушечки пальцев. Романов сжал ручку, чувствуя, как она ложится в ладонь, как пальцы находят привычный хват.

Наклонился над бланком. Запах типографской краски ударил в нос — свежей, с кислотой, которая щипала в ноздрях. Острие ручки коснулось бумаги, и волокна раздвинулись под давлением, впуская чернила. Первая буква вышла ровной, без дрожи — «Р», с петлёй, которая не замыкалась, как он писал всегда, двадцать лет подряд.

Пальцы двигались медленно, с усилием. Чернила впитывались в бумагу, оставляя чёткий след, который не стереть, не смыть. Каждая буква была как удар молотка по пальцам — «о», «м», «а», «н», «о», «в». Он писал свою фамилию, которую подписывал на сотнях документов, но сейчас она казалась чужой, принадлежащей не ему, а системе.

На последней букве ручка дрогнула — чернила кончились, и остриё прочертило бледную полосу. Романов нажал сильнее, продавливая бумагу до белого слоя, оставляя вдавленный след, который не сотрётся. Закончил, отложил ручку. Ручка стукнула о пластик с глухим звуком, и этот звук был похож на звук падающей гильзы.

Следователь взял бланк, проверил подпись. Кивнул, достал из ящика стола печать — металлическую, с гербом Империи, с деревянной ручкой, которая была отполирована до блеска от долгого использования. Приложил печать к нижней части листа, надавил. В кабинете раздался сухой щелчок — и на бумаге остался чёткий оттиск, с текстом, который гласил: «Императорский Генеральный Штаб. Принято».

Следователь убрал печать в ящик, закрыл его на ключ. Поднял глаза на Романова, и в его взгляде мелькнуло что-то — не сочувствие, не насмешка, а просто усталость, как у человека, который делает одно и то же каждый день.

— Подпись, — сказал он. — Печать. Контракт вступил в силу с момента подписания. Ты теперь — собственность Императорского Генерального Штаба до 2025 года.

Романов смотрел на бланк, который следователь положил в папку. Бумага была белой, но на ней уже стояла его подпись, и эта подпись означала год на передовой. Год в грязи, под пулями, под визгом дронов. Год, после которого он либо вернётся, либо останется в земле, которая пахнет селитрой и кровью.

— Я понимаю, — сказал Романов. Голос его был ровным, без эмоций, как у следователя.

Следователь закрыл папку, застегнул кнопку, положил в портфель. Поднялся — кожаное кресло скрипнуло, и этот звук был мягким, солидным, как в дорогом автомобиле.

— Выходи, Романов, — сказал он. — Там — автобус. Тебя повезут в мобилизационный центр. Завтра в шесть утра — полигон.

Романов поднялся. Стул скрежетнул по линолеуму, и этот звук был похож на треск ломаемой ветки. Ноги затекли, и левая нога отозвалась болью в колене, когда он перенёс вес. Сделал шаг к двери, остановился на пороге.

Повернулся к следователю. Тот стоял у стола, поправляя воротник кителя. Свет лампы падал ему на лицо, делая его бледным, безжизненным.

— Я запомню твоё лицо, — сказал Романов. — И когда-нибудь я вернусь.

Следователь улыбнулся — той же беззубой, холодной улыбкой, что и вчера.

— Запоминай, — сказал он. — Оно тебе не пригодится.

Романов вышел. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, и замок защёлкнулся автоматически. Запах хлорки и освежителя ударил в нос, перебивая запах дорогого одеколона, который остался в кабинете.

Коридор был пуст. Лампы дневного света гудели ровно, без перебоев, выбеливая стены и пол. Шаги по линолеуму отдавались эхом, многократно усиленным бетонными стенами. Романов шёл к выходу, не оборачиваясь. Смотрел прямо перед собой, на железную дверь в конце коридора, которая вела на улицу.

На выходе — доводчик зашипел, когда он толкнул дверь. Свет хлынул с улицы — серый, без солнца, но ослепительный после полумрака кабинета. Романов прищурился, чувствуя, как зрачки сужаются, как в глазах появляется резь от яркого света.

Вышел на ступеньки. Дверь за ним закрылась с глухим стуком, и замок щёлкнул, запираясь.

Небо над головой было серым. Никакого солнца, только сплошная пелена облаков, которая тянулась до горизонта, размытая, бесцветная. Никаких точек, никаких силуэтов. Только тишина — такая глубокая, что в ушах начинало звенеть.

Романов стоял на ступеньках, задрав голову, и смотрел в это пустое небо. Ветер дул в лицо — тёплый, с запахом асфальта и пыли, который смешивался с запахом хлорки, оставшимся на одежде. Пальцы в карманах сжимались и разжимались, и на ладонях оставались влажные следы.

Впервые за долгое время небо казалось тихим. Слишком тихим. Знал, что это ненадолго — через месяц небо будет гудеть, жужжать и смотреть. Но сейчас, стоя на ступеньках, он смотрел в пустоту и не слышал ни звука.

Автобус стоял у тротуара — старый, с облупившейся краской, с тёмными стёклами, за которыми угадывались силуэты. Запах выхлопных газов донёсся до него, смешиваясь с запахом лета. Шины лежали на нагретом асфальте, и от них поднимался лёгкий пар.

Романов спустился по ступенькам, подошёл к автобусу. Дверь была открыта, и внутри пахло бензином и старой обивкой — дешёвой, синтетической, которая впитывала пот и табачный дым. Водитель — мужчина лет пятидесяти, с седыми висками и пустыми глазами — сидел за рулём, не глядя на него.

— Садись, — сказал водитель. Голос был хриплым, прокуренным. — Ждём ещё двоих, потом поедем.

Романов шагнул в салон. Сиденья были жёсткими, с вытертой тканью, на которой остались следы от тысяч тел. Сел у окна, чувствуя, как пружины впиваются в ягодицы. Положил ладони на колени, и пальцы дрожали — мелко, почти незаметно.

Смотрел в окно. Небо было серым, безоблачным, пустым. Никаких точек, никакого жужжания. Только тишина, которая давила на уши, заполняя всё пространство вокруг.

Вспомнил, как двадцать лет назад сидел в таком же автобусе, когда ехал на Кавказ. Тогда он тоже смотрел в окно, и небо было таким же серым, но тогда он не знал, что небо может быть другим. Тогда он думал, что война — это что-то внешнее, что можно победить. Теперь он знал, что война — это то, что внутри. И она не кончается, даже когда небо пустое.

Автобус тронулся, когда двое других пассажиров — такие же, как он, с пустыми глазами и сухими лицами — заняли места сзади. Двигатель загудел, и этот гул влился в тишину, заполнил её, сделал её плотнее.

Романов смотрел в окно, как мимо проплывают дома, деревья, вывески магазинов. Всё такое же мирное, как вчера, как двадцать лет назад. Но знал, что это мирное небо уже не будет пустым.

Пальцы сжались в кулаки, потом разжались. В груди тяжесть стала привычной, как дыхание. Не боялся смерти — боялся, что не вернётся. Но сейчас, сидя в автобусе, который увозил его от системы, чувствовал только пустоту. Такую же пустую, как небо над головой.

Автобус повернул за угол, и здание ИСБ исчезло из вида. Романов откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. В ушах всё ещё звенело — от тишины, от гула двигателя, от собственного дыхания.

Не оглядывался.