Камера погрузилась в темноту. Единственный источник света — тусклый оранжевый отблеск из-под двери, пробивающийся через щель между бетонным полом и металлическим порогом. Тени от решётки ложились на стену косыми полосами, дрожали, когда воздух колыхался от сквозняка. Запах сырости усилился к ночи — смесь хлорки, затхлого бетона и старого дерева, пропитанного тысячами дней ожидания.

Капли воды падали из трубы в углу — медленно, с интервалом в четыре секунды. Звук был ровным, как метроном, и Романов ловил себя на том, что его тело подстраивается под этот ритм — дыхание замедляется до одного вдоха на три капли, сердце бьётся в такт с интервалом. Кап — вдох. Кап — выдох. Кап — пауза.

Сидя на деревянных нарах, чувствуя, как доска впивается в ягодицы через тонкую ткань штанов. Поверхность была грубой, с занозами, которые впивались в кожу, оставляя белые царапины. Пальцы левой руки сжимали край доски — дерево было тёплым от тела, но под пальцами проступала влага, и скользкая поверхность не давала опоры. Левая нога затекла, и боль в колене отдавала глухим пульсом, разливаясь по икре.

Прикрывая глаза, видя в темноте собственное прошлое. 2003 год — Чечня, первый выезд в составе Жандармского Корпуса. Тогда ему было двадцать пять, и форма сидела на нём как новая — с иголочки, с начищенными до блеска пуговицами. Пахло от неё крахмалом и типографской краской — свежей, как у только что распечатанных приказов. Верил тогда в систему, как в нерушимую стену. Система — это порядок, закон, защита. Система — это то, что отличает империю от хаоса.

Вспоминая, как ехал в бронированном Урале по разбитой дороге, сжимая автомат в руках, чувствуя, как холод металла переходит в тепло, когда пальцы привыкают к прикладу. Тогда небо было чистым — никаких дронов, только редкие вертолёты, которые гудели вдалеке, и этот гул был почти мирным, как гул далёкого трактора. Война казалась простой: враг — там, свои — здесь. Форма — правильная. Приказы — ясные.

Открывая глаза, видя перед собой решётку. Прутья отбрасывали тени на бетонную стену, и эти тени двигались, когда воздух в камере колыхался от сквозняка. Капля упала — кап — и звук разнёсся по камере, отразился от стен, вернулся эхом, тихим и глухим.

Вспоминая, как ставил первые «красные метки». 2006 год, отдел внутренних расследований, работа с делами контрактников. Тогда он ещё не знал, что означает каждая метка — просто цифра в электронной картотеке, штамп в деле. Документы, подписи, приказы. Система требовала сортировки: годен — не годен, надёжен — ненадёжен, живой — расходный. Ставил метки автоматически, не глядя на имена. Красный цвет — маршевая рота, передовая, смертельная командировка. Зелёный — резерв, тыл, шанс выжить. Пальцы на клавиатуре двигались быстро, и каждая метка была просто строчкой в отчёте.

Вспоминая лица тех, кому ставил метки. Молодые парни, двадцать лет, с пустыми глазами, которые смотрели на него из папок с личными делами. Не знал тогда, что эти лица — не просто фотографии. Они были живыми людьми, которые ехали в грязь, под пули, в звон FPV-дронов. Не думал тогда, что система, которой он служит, перемолотит и его, когда придёт время.

Шум из соседней камеры — скрип деревянных нар, затем голос, хриплый, с кашлем:

— Эй, ты там, новый? — Голос был мужским, прокуренным, с хрипотцой, которая напоминала звук пересохшего двигателя.

Романов не ответил. Смотрел на решётку, на тени, которые колебались на стене.

— Слышь, я тебя спрашиваю, — продолжал голос. — Тебя тоже на контракт отправляют? Или ты просто ждёшь суда?

Пальцы на доске сжались. Дерево скрипнуло под давлением.

— И на контракт, и на суд, — сказал Романов. Голос его был низким, с хрипотцой, которая появилась от долгого молчания. — Меня — в маршевую роту. А тебя?

Из соседней камеры донёсся короткий смешок — безрадостный, с ноткой отчаяния.

— Та же песня, — сказал голос. — Только я — за наркоту. Три года тянул, попался на пересылке. Дали выбор: колония или передовая. Я выбрал передовую. Говорят, там хотя бы не сгниёшь в камере.

— Говорят, — повторил Романов.

— А ты? За что тебя?

Тишина. Капли продолжали падать — кап, кап, кап. Романов насчитал до двадцати, потом перестал считать.

— За мошенничество, — сказал он. — 23 миллиона. Смешно, да?

Сосед кашлянул — глубоко, с хрипом, как будто в лёгких застряла мокрота.

— Смешно, — сказал он. — Война — она всё спишет. Там не спрашивают, за что ты там. Там спрашивают, умеешь ли ты стрелять и не подставлять товарищей.

Романов повернул голову к стене. Бетон был холодным, и запах сырости усилился, когда он приблизился к нему.

— Ты был на войне? — спросил он.

— Нет, — сказал сосед. — А ты?

— Был.

— Тогда тебе легче. Ты знаешь, что там. А я — нет. Я только слышал. Визг дронов, говорят, такой, что уши закладывает. И запах — палёное мясо, селитра, кровь. Я боюсь. Но колонию боюсь больше.

— Правильно боишься.

— Почему?

— Потому что в колонии ты сгниёшь заживо. А на передовой — хотя бы быстро.

Сосед замолчал. Слышно было, как он ворочается на нарах — дерево скрипело, и этот звук напоминал треск ломаемых веток. Потом голос снова раздался, тише, почти шёпотом:

— А ты чего боишься?

Романов не ответил сразу. В голове проносились образы — кабинет ИСБ, холодный свет, форма 4-К, подпись на белой бумаге. Система, которой он служил двадцать лет. Система, которая его предала. Страх, который он чувствовал, был не страхом смерти. Он был страхом исчезновения — как старый файл, который стирают с диска, не оставляя следа.

— Я боюсь, что меня сотрут, — сказал он наконец. — Как стирают старые файлы. Безвозвратно.

Сосед хмыкнул:

— Это мы все боимся. Но там, на войне, ты хотя бы будешь знать, что тебя запомнят. Хотя бы свои. А здесь — никто не вспомнит.

Романов откинулся на стену. Спина коснулась бетона, и холод прошёл сквозь ткань рубашки, ударил в позвонки, заставив мышцы сократиться. Пальцы сжались в кулаки, потом разжались. В груди была тяжесть — не физическая, а внутренняя, как комок глины, который застрял в пищеводе.

Вспомнил, как сидел в этом же кабинете, когда ставил метки другим. Тогда он не чувствовал ничего, кроме усталости. Бумаги, подписи, отчёты. Он был винтиком, который выполнял функцию. Теперь он сам оказался на месте тех людей, которых отправлял в расход. Ирония системы — она перемалывает всех, без разбора.

— Эй, — снова раздался голос из соседней камеры. — Ты спишь?

— Нет.

— А я не могу уснуть. Всё думаю: как там, на передовой? Всё равно же помрём, да?

— Не все.

— Но большинство.

— Большинство — да.

— И ты не боишься?

Романов закрыл глаза. В темноте зажглись белые пятна — тепловые сигнатуры, которые он видел на экране тепловизора. Они складывались в силуэты — лица следователей, адвоката, его собственная подпись на контракте.

— Боюсь, — сказал он. — Но я сделаю вид, что у меня есть выбор. Это единственное, что у меня осталось.

— Как это?

— Я выбираю идти туда не как жертва, а как человек, который принимает решение. Даже если решения нет.

Сосед замолчал. Слышно было, как он перевернулся на другой бок, и нары скрипнули под его весом.

— Ты странный, — сказал он наконец. — Но я тебя понимаю. Удачи тебе, брат.

— И тебе.

Тишина снова заполнила камеру. Только капли продолжали падать — кап, кап, кап, с тем же интервалом. Романов перестал их считать. Сидел неподвижно, чувствуя, как холод бетона проникает в спину, как затекает левая нога, как пальцы рук немеют от долгого сжатия.

Вспоминал 2003 год, первый выезд на Кавказ. Тогда он был молодым, верил в систему, в порядок, в закон. Система была для него домом, защитой, целью. Не думал, что однажды система выплюнет его, как пустую гильзу. Был винтиком, который поверил, что он — часть механизма. Но механизм не помнит винтики. Просто заменяет их, когда они изнашиваются.

Поднимая голову, видя решётку. Прутья были толстыми, с ржавчиной у сварных швов. За ними — коридор, в котором тускло горела лампа, отбрасывая жёлтый свет на бетонный пол. Запах хлорки и сырости смешивался с запахом собственного пота, и этот коктейль был таким же знакомым, как запах казённой бумаги и мастики для печатей.

У меня есть выбор? — спросил он себя. Голос внутри был таким же ровным, как у следователя. Нет, — ответил он себе же. Но я сделаю вид, что есть. Это единственное, что делает меня человеком. Я выбираю идти, потому что другого пути нет. Я выбираю выжить, потому что умирать не хочу. Я выбираю не быть расходным материалом, потому что я не файл, который можно стереть.

Пальцы сжали край нар, и дерево скрипнуло. В камере стало тихо — капли перестали падать, труба забилась, и тишина наступила внезапно, как обрыв звука. В этой тишине Романов слышал собственное сердце — глухие удары, которые отдавались в висках. Считал их — семьдесят в минуту, ровно, без перебоев.

Сосед в соседней камере захрапел — тихо, с присвистом. Сон пришёл к нему, как к ребёнку, который не знает, что ждёт завтра. Романов завидовал ему. Но знал, что сам не уснёт.

В голове крутились обрывки воспоминаний: 2003 год, первый выстрел в тире, когда он промахнулся, и инструктор ударил его по плечу. 2006 год, первая «красная метка», которую он поставил, даже не взглянув на фамилию. 2015 год, последняя проверка, когда он подписал акт списания, который позволил системе закрыть глаза на мелкую кражу.

Теперь его очередь. Он был частью системы, и система его сожрала. Но он не хотел умирать. Он хотел вернуться — живым, с подписью на контракте, которая давала ему право на жизнь. Даже если эта жизнь — в грязи и под пулями.

Открывая глаза, видя серый потолок с трещинами. Одна из них шла от угла к середине, и в её изгибах угадывались очертания траншей — извилистых, глубоких, как те, что он рыл на Кавказе. Пальцы сжимали край нар, и дерево уже привыкло к его руке, приняло форму его пальцев.

Не спал. Но был готов. К завтрашнему дню, к полигону, к передовой. К смерти, которая ждала его там, как ждала всех, кто подписал форму 4-К. Год. Всего год. Он переживёт его. Потому что он — Романов, и он не станет файлом, который стёрли.

Капли снова начали падать — кап, кап, кап, вернувшись с тем же интервалом. Романов насчитал до ста, потом перестал считать.

Смотрел в темноту и знал, что выбор сделан. Не потому, что он хотел его сделать. А потому, что другого не было. Он ехал умирать — но умирать с достоинством, как солдат, а не как заключённый. Система выплюнула его. Но он не даст ей стереть себя.

В груди тяжесть осталась, но она стала другой — не комком глины, а холодным, твёрдым ядром, которое давало опору. Романов закрыл глаза и провалился в сон — без сновидений, только пустота и гул.