Серый свет, пробивавшийся сквозь рваные облака, стелился над СНТ, как старая простыня, выцветшая и грязная, оставляя на глине бледные, призрачные пятна, которые дрожали от ветра, как живые, и в этом свете каждая воронка казалась раной, нанесённой земле, которая уже не заживёт, а каждый обгоревший куст — скелетом, который напоминает о том, что здесь была жизнь, и она ушла. Запах гари смешивался с запахом сырой глины и селитры, создавая густой, удушливый коктейль, который оседал на языке, как горечь, и проникал в лёгкие, как кислота, не давая вздохнуть полной грудью. Воронки зияли в земле чёрными провалами, и из них поднимался пар, смешиваясь с дымом, который медленно рассеивался, открывая обугленные стволы и пустоту, которая была более полной, чем тишина.

Взгляд Романова скользил по периметру, проверяя каждый метр глины, каждую трещину, каждую тень, которая могла скрывать угрозу, и его пальцы сжимали автомат, и холод металла проступал сквозь перчатки, когда он делал шаг вперёд, и глина чавкала под его подошвами, оставляя глубокие следы, которые сразу начинали заполняться водой. Ветер касался лица, принося с собой запах гари и сырой земли, и в этом запахе чувствовалось что-то новое — сладковатый, тошнотворный привкус, который он узнал бы с закрытыми глазами, потому что он был запахом смерти, которая уже не была свежей, но ещё не стала частью земли.

Остановился у края воронки, и глина осыпалась под его ногами, когда он наклонился, вглядываясь в чёрный провал, который был заполнен тёмной водой и обломками бетона, и на дне, среди комьев грязи и ржавого железа, лежало тело. Рука его поднялась, жестом останавливая Кеды, который шёл следом, и он сделал шаг вниз, чувствуя, как глина скользит под подошвами, как он спускается в воронку, как запах смерти становится сильнее, смешиваясь с запахом сырой земли и ржавчины, и он подошёл ближе, и его глаза увидели его.

Молодой парень, лет двадцати, с бледным лицом, на котором застыло удивление, как будто он не ожидал, что смерть придёт так быстро, и его глаза были открыты, и они смотрели в серое небо, которое было таким же пустым, как его взгляд. Форма на нём была чужой, с нашивками, которые Романов не узнал, и автомат лежал рядом, его рука всё ещё сжимала цевьё, как будто он пытался стрелять даже после того, как упал. Кровь на его груди была тёмной, почти чёрной, и она запеклась на ткани, создавая корку, которая уже начала отслаиваться, обнажая рану, в которую было трудно смотреть, потому что она была слишком большой, слишком глубокой, чтобы оставить шанс.

Пальцы Романова сжали автомат, и он почувствовал, как холод металла проступает сквозь перчатки, как его дыхание становится ровным, как он смотрит на это тело и не чувствует ничего — ни страха, ни злости, ни жалости. Только холод, который был его защитой от этого мира, который заставлял его видеть в этом парне не человека, а цель, которая была уничтожена, и теперь она лежала здесь, в этой глине, как часть этого ландшафта, как ещё одна воронка, как ещё один обгоревший куст.

Внутренний голос зазвучал тихо, как шёпот, который он не мог заглушить: «Молодой. Двадцать лет. У него ещё не было седины. Но теперь — он часть земли».

Память унесла его в 2003 год, когда он впервые увидел убитого врага — тогда он стоял над телом, и его тошнило, и он не мог смотреть на лицо, на глаза, на кровь, которая была такой же красной, как у него, и тогда он думал, что никогда не привыкнет к этому, что война не сможет убить в нём человека. А теперь он стоял над телом, и его желудок был спокоен, и его мысли были заняты другим — патронами, водой, сетью, дронами, которые могли вернуться в любой момент. Война сделала его таким — пустым, как этот парень, который смотрел в небо и уже не видел ничего.

Голос Романова вырвался из горла, сухой и ровный, как сталь, которая прошла через огонь и не сломалась, и он повернулся к Кеды, который стоял на краю воронки, и его лицо было бледным, с испариной на лбу, и его глаза были широко открыты, когда он смотрел на тело:

— Кеды, прибери тело. Оттащи в сторону, чтобы не привлекало дронов.

Кеды моргнул, и его голос был тихим, с ноткой сомнения, которая прорывалась сквозь попытку сохранить спокойствие:

— Он был врагом, Степаныч.

Романов поднял голову, и его взгляд был холодным, как сталь, и он посмотрел на Кеды, и его голос был ровным, когда он сказал:

— Теперь он — просто тело. Мы не должны оставлять его здесь — он привлечёт воронов и дронов. Тепловой след уже остывает, но падальщики будут кружить, и они привлекут внимание.

Кеды молчал, и его пальцы сжали автомат, и он смотрел на тело, на его лицо, на его глаза, которые смотрели в небо, и в его взгляде было что-то, что Романов узнал — он видел это в 2003-м, когда сам стоял над телом и не мог отвести глаз. Но Кеды кивнул, и его голос был ровным, когда он сказал:

— Понял. Я уберу его.

Романов отвернулся, и глина прилипла к его подошвам, когда он начал подниматься из воронки, и его шаги были тяжёлыми, когда он ступал на край, и ветер коснулся его лица, принося с собой запах гари и сырой земли, который смешивался с запахом смерти, который уже начинал уходить, потому что он становился частью этого ландшафта, как всё остальное.

Вспомнил 2003 год, когда он похоронил убитого врага — он вырыл яму, положил тело, сказал что-то, что должно было быть молитвой, но не было, и закрыл землёй. Тогда он думал, что это правильно, что убитые заслуживают покоя, независимо от того, на чьей они стороне. Теперь он просто приказывал оттащить тело в сторону, чтобы оно не привлекало воронов и дронов. Теперь он не чувствовал ничего. Только холод. Война меняет людей. Не сразу, но меняет. И он был живым доказательством этого.

Шаг его был ровным, когда он пошёл дальше, проверяя периметр, и его пальцы сжимали автомат, и он чувствовал, как глина прилипает к его подошвам, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в левом колене отдаётся привычной волной. Слышал, как Кеды спускается в воронку, как он поднимает тело, как оно шуршит по глине, когда он тащит его в сторону, и Романов не оборачивался, потому что ему не нужно было видеть это, чтобы знать, что происходит.

Голос его был ровным, как дыхание, когда он сказал себе, но не вслух, а внутри, там, где холод уже не был холодом, а был частью его тела:

— В 2003-м я его бы похоронил. Теперь — просто оттащу. Война меняет людей.

Смотрел на серое небо, которое было пустым, и знал, что оно не будет пустым вечно, что дроны вернутся, и что они снова будут прятаться, стрелять, ждать. Но сейчас, в этот момент, он шёл вдоль траншеи, и его шаги были ровными, и его мысли были заняты тем, что нужно было сделать дальше — проверить сеть, пересчитать патроны, распределить воду, подготовиться к следующей атаке.

Тишина снова стала плотной, как глина, и в ней слышно было только, как ветер шуршит по сухой траве, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах. Романов шёл вперёд, и его тень была длинной на глине, и он знал, что за ним больше не осталось ничего, кроме холода и тишины.