Стрелковый рубеж пах оружейным маслом и пороховой гарью — густым, тягучим запахом, который смешивался с прелой травой и влажной землёй. Деревянные столы стояли в ряд, их поверхности были исцарапаны, с тёмными пятнами от масла и чернил. На каждом столе лежал автомат — АК-12, новый, с чёрным цевьём и планкой Пикатинни, которая поблёскивала в сером свете. Металл был холодным, с заводской смазкой, которая пахла химией, резкой и острой, как нашатырь. Рядом — коробки с ветошью, банки с маслом, шомполы и ёршики, которые лежали на выцветших тряпках.

Инструктор стоял в центре, его сапоги утопали в глине, оставляя глубокие следы. Руки, покрытые сетью старых шрамов, держали автомат, и пальцы его двигались плавно, как у пианиста. Запах табака и пороха смешивался с запахом пота, который выступал на лбу у всех, кто стоял вокруг.

— Автомат должен работать в -30 и в +40, — сказал инструктор, и голос его был хриплым, как у человека, который много лет командовал на ветру. — Поэтому он любит уход. Чистите его каждый день, даже если не стреляли. Грязь — главный враг. Она убивает быстрее пули.

Пальцы его нажали на защёлку, и крышка ствольной коробки открылась с металлическим щелчком. Движения были отработанными, как у автомата, который разбирали тысячи раз. Ствол отделился от ствольной коробки, газовая трубка легла на стол, и все части разложились в ряд, как на схеме.

— Запомните порядок, — сказал он. — Затвор, ствольная коробка, газовая трубка, возвратный механизм. Всё на своих местах. Если соберёте неправильно — автомат заклинит. А заклинивший автомат — это труп.

Романов смотрел на руки инструктора. Пальцы были короткими, с кривыми костяшками, с въевшейся грязью под ногтями, которую не отмыть за двадцать лет. Вспомнил свои руки — такие же, с такими же шрамами, с такой же привычкой к металлу. Смотрел, как инструктор чистит ствол шомполом, как ветошь проходит через канал, оставляя на ней тёмные следы нагара.

— Теперь вы, — сказал инструктор, отходя в сторону. — Каждый из вас разберёт и соберёт автомат. У меня нет времени смотреть за каждым. Те, кто знает, помогут тем, кто не знает.

Группа зашевелилась. Запах масла усилился, когда двадцать пар рук взялись за автоматы. Металл зазвенел, когда части падали на столы, и этот звон смешивался с дыханием и редкими комментариями. Кеды смотрел на свой автомат с растерянностью, пальцы его дрожали, когда он пытался нажать на защёлку.

Романов взял свой АК-12. Металл был холодным, с заводской смазкой, которая скользила под пальцами, как масло. Пальцы нащупали защёлку, нажали, и крышка ствольной коробки открылась с привычным щелчком. Дальше — автоматически, как двадцать лет назад. Затвор, ствольная коробка, газовая трубка, возвратный механизм. Всё легло на стол в идеальном порядке, как на схеме. Глаза были закрыты — он делал это вслепую, как делал тысячи раз на Кавказе, в грязи, в холоде, в темноте. Пальцы помнили каждый выступ, каждую защёлку, каждый изгиб металла.

Инструктор стоял рядом. Романов не слышал его шагов — только запах табака и старой кожи, который стал сильнее. Открыл глаза. Инструктор смотрел на него, и в его взгляде мелькнула тень уважения.

— Ты служил? — спросил он. Голос был тише, чем раньше, почти конфиденциальным.

— Служил, — сказал Романов. — На Кавказе. В 2003-м.

Инструктор кивнул, и шрам на его щеке дрогнул, когда он слегка улыбнулся.

— Тогда ты знаешь, — сказал он. — Учи остальных. У меня нет времени на каждого. Ты — бывший жандарм, я вижу. Учи их чистить автомат за три минуты. Это спасёт их жизни.

Романов кивнул. Пальцы его сжали ствольную коробку, и металл был тёплым от рук. Встал, отошёл от стола. Группа замерла, когда он подошёл к центру, и двадцать пар глаз уставились на него.

— Садитесь в круг, — сказал Романов. Голос его был ровным, командным, как у инструктора. — Те, кто не служил — ближе. Остальные — смотрите и поправляйте.

Кеды, Бух, Очки и ещё несколько человек подвинулись ближе, садясь на глину. Глина была влажной, холодной, и она прилипала к ткани формы, оставляя тёмные пятна. Романов сел напротив, положил автомат на колени.

— Смотрите, — сказал он. — Затвор, ствольная коробка, газовая трубка, возвратный механизм. Ветошь, масло, шомпол. Три минуты — и автомат как новый.

Пальцы его начали двигаться, медленно, как в замедленной съёмке. Сначала — нажатие на защёлку, щелчок крышки. Затем — извлечение затвора, его чистка ветошью, смазка маслом. Ствол — шомполом, туда-обратно, пока ветошь не станет чистой. Газовая трубка — отдельно, ёршиком, чтобы удалить нагар. Сборка — в обратном порядке, и каждый щелчок был чётким, как выстрел.

— Запомнили? — спросил Романов, поднимая глаза.

Кеды кивнул, его пальцы уже сжимали собственный автомат, повторяя движения. Бух смотрел внимательно, и его глаза за стеклами очков были прищурены, как у человека, который запоминает схему. Очки сидел с биноклем на коленях, но его взгляд был прикован к рукам Романова.

— Ещё раз, Степаныч, — сказал Кеды, и в голосе его появилась решимость. — Я не запомнил последовательность.

Романов повторил. Снова — медленно, с объяснениями. Пальцы его двигались с той же точностью, и металл звякал о стол, когда части ложились на место. Запах масла стал сильнее, смешиваясь с запахом пота и глины. Время тянулось медленно, как патока.

— Теперь ты, — сказал Романов, указывая на Кеды.

Кеды взял автомат. Пальцы его дрожали, когда он нажал на защёлку, и крышка открылась с щелчком. Затвор вышел не сразу — он застрял, и Кеды потянул его с усилием, и металл скрипнул. Но он продолжил, повторяя движения, которые видел. Ствол, газовая трубка, возвратный механизм. Чистка, смазка, сборка. Всё заняло пять минут, но автомат был собран.

— Хорошо, — сказал Романов. — Ещё раз. Быстрее.

Кеды снова разобрал автомат. Теперь его пальцы двигались увереннее, без дрожи. Четыре минуты. Потом — три с половиной. Романов кивал, и в его взгляде появлялась тень одобрения.

Бух подошёл к столу, его пальцы сжимали блокнот, и он записывал последовательность цифрами. Потом отложил блокнот, взял автомат. Движения были точными, как у бухгалтера, который раскладывает документы по папкам. Три минуты ровно — и автомат был чист и собран.

— Отлично, — сказал Романов. — Ты понял принцип.

Бух кивнул, и в его глазах мелькнула удовлетворённость.

Дед сидел на бревне, опираясь на палку, и смотрел на молодых. Кашель разорвал тишину, сухой, с хрипом, но он улыбнулся, когда Кеды закончил сборку.

— Бывало, — сказал Дед, и голос его был хриплым, с придыханием. — В моё время мы чистили автоматы после каждого боя. Даже если стреляли только раз. Грязь — она везде. Она проникает в механизм, как страх в душу. Если не чистишь — клинит. Если клинит — ты труп.

Романов поднялся, отряхивая глину с коленей. Подошёл к инструктору, который стоял в стороне, наблюдая. Запах табака и старой кожи стал сильнее.

— Готовы, — сказал Романов. — Все, кто не служил, теперь умеют чистить автомат за три минуты.

Инструктор кивнул, и в его взгляде мелькнула тень одобрения.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь — стрельба. Но сначала — ещё раз. Пусть повторят. Пока не научатся делать это вслепую, как ты. Потому что ночью, в окопе, под обстрелом, света не будет. Ты будешь чистить автомат на ощупь. И если не умеешь — умрёшь.

Романов вернулся к группе. Снова сел в круг, и двадцать пар глаз смотрели на него. Пальцы сжали автомат, и металл был тёплым от его рук.

— Ещё раз, — сказал он. — Затвор, ствольная коробка, газовая трубка. Ветошь, масло, шомпол. Три минуты. Запомнили? — Голос его стал тише, но твёрже. — Это — ваша жизнь.

Кеды кивнул, его пальцы уже двигались по металлу, повторяя последовательность. Бух записывал в блокнот, его рука двигалась быстро, ровно. Очки смотрел через бинокль, но его взгляд был прикован к столу.

— Запомнили, Степаныч, — сказал Кеды, и в голосе его появилась уверенность.

Романов встал, отошёл к столу, где лежали автоматы. Взял свой, разобрал вслепую, как двадцать лет назад. Пальцы двигались привычно, и металл звякал под ними. Собрал за минуту, не глядя.

— Завтра — стрельба, — сказал он, оборачиваясь к группе. — Сегодня — чистите. Всю ночь. Пока не научитесь делать это с закрытыми глазами. Потому что ночью, под обстрелом, глаз у вас не будет. Будет только страх и руки. И если руки не помнят — вы не выживете.

Группа зашевелилась. Запах масла усилился, когда двадцать пар рук взялись за автоматы. Лязг металла смешивался с дыханием и редкими комментариями. Кеды разбирал свой автомат снова, его пальцы двигались быстрее, чем в первый раз. Бух записывал последовательность, и его глаза бегали по строчкам. Дед сидел на бревне, опираясь на палку, и его кашель разрывал тишину, но в его взгляде была спокойная уверенность.

Романов стоял в стороне, смотрел на них. Вспомнил 2003 год, когда он сам учился чистить автомат вслепую. Тогда он тоже боялся, тоже дрожал, тоже запоминал каждое движение. Теперь он знал, что это — единственное, что останется, когда всё остальное уйдёт.

Ветер донёс запах пороха и прелой травы, смешанный с маслом. Небо было серым, без точек. Романов смотрел на своих людей, на их руки, которые уже привыкали к металлу. Они учились. Они выживут.

Пальцы сжали автомат, и металл был тёплым, как живой. Закрыл глаза и разобрал его за минуту, не глядя. Потом собрал, и каждый щелчок был точным, как дыхание.

Завтра — стрельба. Сегодня — чистка. Но они готовы.