Холод металла проступил через ткань перчаток, когда пальцы сомкнулись на цевье. АК-12 лежал в руках с той привычной тяжестью, которая не требовала усилий — тело само принимало вес, распределяя его по плечам, по локтям, по кистям, как принимает старую боль. Планка Пикатинни — ровная, с насечками для креплений, — проходила под пальцами, оставляя ощущение шершавости, смешанной с холодом заводского металла. Приклад был регулируемым, и приклад упирался в плечо с той же точностью, что и двадцать лет назад, когда Романов впервые взял в руки АК-74.

Запах оружейного масла — свежего, с ноткой растворителя, — смешивался с запахом пороховой гари, которая въелась в деревянные столы и глиняный вал. Ветер тянул с поля, неся с собой прелую траву и сырую землю, и этот запах был знакомым, как дыхание. Дымка стелилась над мишенями — прозрачная, молочная, которая размывала очертания белых кругов на расстоянии трёхсот метров. Романов прищурился, и глаза его привычно сузились, как у человека, который учился видеть сквозь марево.

Пальцы нащупали спусковой крючок — короткий, с минимальным ходом, без той задержки, что была у старого АК-74. Чувствовал, как металл пружинит под нажатием, как сопротивление становится упругим, почти живым. Отдача — плавная, без резкого толчка, — распределялась по плечу, гася вибрацию, которая раньше отдавалась в ключице глухой болью. Легче. Точнее. Но в руках не было того чувства родства, что с АК-74М — старым, потёртым, с деревянным прикладом, который помнил две войны.

Вспомнил 2003 год. АК-74 — тяжёлый, как лом, с планкой для оптики, которую приходилось крепить на боковой кронштейн. Приклад — деревянный, с выемками от пуль, с царапинами от зубов, когда нужно было прикурить или разгрызть сухарь. Тот автомат был грубым, но надёжным, как старый друг, который не предаст в грязи. Этот — новый, с плавными линиями и чёрным пластиком, — казался игрушкой, хотя вес был почти таким же.

Ветер донёс запах пороха от соседней позиции — кто-то уже стрелял, и запах разносился по полю, смешиваясь с влажной землёй. Романов повернул голову, вдохнул, задержал дыхание на секунду. Лёгкие наполнились воздухом с примесью селитры, и этот запах был привычным, как гул собственного сердца.

Прицелился. Мишень — белая, с чёрным кругом в центре, — казалась маленькой, как монета. Ветер дул с лева, с силой, которая ощущалась на лице, на открытых участках кожи. Романов поправил прицел, сместив его на половину деления. Планка Пикатинни позволяла это делать быстро, без лишних движений. Пальцы замерли на спуске, и он почувствовал, как пульс замедляется, как дыхание становится ровным, как тело входит в состояние покоя, которое было ему знакомо двадцать лет.

Нажал. Выстрел — сухой, резкий, с металлическим звоном, который разнёсся по полигону, отразился от бетонных плит, ушёл в серое небо. Отдача — короткая, почти мягкая, — толкнула в плечо, и Романов почувствовал, как мышцы привычно напряглись, гася вибрацию. Глаза не моргнули. Смотрел на мишень — белая дрожь в центре, там, где пуля пробила бумагу. Попал.

Второй выстрел — быстрее, без паузы. Пальцы уже знали спуск, и нажатие было плавным, как дыхание. Пуля ушла в цель, и мишень дрогнула, качнулась на ветру. Третий — ещё быстрее. Короткая очередь из трёх, с интервалом в полсекунды. Все три пули легли в «яблочко», в круг радиусом с монету. Дымка рассеялась на секунду, и Романов видел, как белые пятна от пуль сливаются в одно большое отверстие.

Опустил автомат. Металл был тёплым от рук, и пальцы ощущали вибрацию, которая медленно затихала. Плечо ныло — отдача была мягкой, но двадцать лет привычки к старому АК-74 давали о себе знать. Сделал шаг назад, и берцы хрустнули по глине, оставляя глубокие следы.

Инструктор стоял за спиной. Романов не слышал его шагов — только запах табака и старой кожи, который стал сильнее, когда тот приблизился. Повернул голову. Инструктор смотрел на мишень, потом на автомат, потом на Романова. Шрам на его щеке дрогнул, когда он слегка кивнул.

— Хорошо, — сказал инструктор, и голос его был ровным, с ноткой одобрения. — Ты умеешь стрелять.

Романов опустил автомат, чувствуя, как вес перераспределяется в руках, как металл становится частью тела. Посмотрел на мишень, на три отверстия, которые слились в одно. Вспомнил, как стрелял на Кавказе — тогда мишени были живыми, и они не стояли на месте. Тогда не было времени прицеливаться. Тогда было только движение и инстинкт.

— Я умею, — сказал Романов, и голос его был ровным, без гордости. — Но здесь не в этом дело. Здесь — в том, чтобы не попасть. А чтобы не попасть — надо не светиться.

Инструктор задержал взгляд на его лице. В глазах мелькнула тень узнавания, как у человека, который слышит правду, которую знает, но редко слышит от других.

— Ты прав, Романов, — сказал он, и голос его стал тише. — Ты прав. Здесь — невидимость. Всё остальное — вторично. Точность — это инструмент. Но невидимость — это жизнь.

Романов кивнул, и пальцы его сжали цевьё, чувствуя, как металл холодит кожу через ткань перчаток. Ветер донёс запах пороха и прелой травы, смешанный с запахом собственного пота. Посмотрел на группу, которая стояла у столов, ожидая своей очереди. Кеды смотрел на него с уважением, его пальцы сжимали собственный автомат, и он повторял движения, которые видел. Бух записывал в блокнот, его рука двигалась быстро, ровно. Дед сидел на бревне, опираясь на палку, и его кашель разрывал тишину, но в его взгляде была уверенность, что он делает.

Инструктор отошёл к столам, и его голос снова стал командным, как приказ:

— Следующий. Кеды, выходи на рубеж. Покажи, чему научился.

Кеды шагнул вперёд, и его лицо было бледным, с испариной на лбу, но пальцы уже не дрожали. Взял автомат, и металл звякнул о стол, когда он передёрнул затвор. Романов смотрел на него, чувствуя, как в груди просыпается что-то — не гордость, а уверенность, что этот парень выживет.

Подошёл к столу, положил свой автомат. Пальцы сняли перчатки, и кожа коснулась холодного металла, ощущая каждую царапину, каждую выемку. Запах масла стал сильнее, смешиваясь с запахом глины и собственного пота. Смотрел на мишени, которые уже были изрешечены пулями, и в их белых кругах угадывались очертания будущих потерь.

Повернулся к инструктору. Тот стоял в стороне, и его глаза смотрели на полигон, на двадцать человек, которые учились не светиться. Взгляд был холодным, но в нём чувствовалось что-то, что редко встречалось — уважение к тем, кто понимал цену невидимости.

— Романов, — сказал инструктор, не поворачивая головы. — Ты знаешь, что здесь будет через месяц. Ты видел это. Ты готов?

Романов сжал автомат, и металл был тёплым от рук.

— Готов, — сказал он.

Ветер донёс запах пороха и прелой травы, смешанный с запахом глины. Небо было серым, без точек, без дронов. Но знал, что скоро оно станет другим. И знал, что его люди готовы.

Пальцы сжали цевьё, и отдача в плече напомнила о том, что война — это не точность. Это невидимость. Всё остальное — вторично.