Грузовик трясся на ухабах, и каждый толчок отдавался в позвоночнике тупой волной. Брезентовый тент натягивался на металлических дугах, пропуская серый свет через прорехи, которые оставляли на лицах полосатые тени. Запах солярки смешивался с запахом прелой травы и сырой земли, которые проникали сквозь щели в бортах, и этот коктейль был густым, тягучим, как старая грязь. Скамьи — деревянные, с занозами, которые впивались в ткань формы, — скрипели при каждом повороте, и этот звук был единственным, кроме гула двигателя.

Романов сидел у борта, чувствуя, как металл вибрирует под его спиной. Левая нога затекла, и боль в колене отзывалась на каждой кочке, разливаясь от сустава к икре. Пальцы сжимали край скамьи, и дерево было тёплым от тела, шершавым, с въевшейся грязью, которая оставляла следы на ладонях. Рядом сидели Кеды, Бух, Дед, Очки — вся группа, которая сформировалась за три дня в казарме. Молчали. Тишина была плотной, как глина, и в ней слышно было только дыхание и редкий кашель Деда.

Грузовик остановился. Двигатель заглох, и в наступившей тишине скрип тормозов прозвучал как выстрел. Брезент откинули снаружи, и свет хлынул внутрь — серый, с белесым отливом, который делал лица бледными, безжизненными. Запах пороха ударил в нос — резкий, химический, с ноткой селитры, которая щипала в ноздрях. Смешался с запахом оружейного масла, которое въелось в бетонные плиты и деревянные мишени, и с запахом прелой травы, которая гнила в канавах.

Романов спрыгнул на землю, и берцы стукнули о сухую, утрамбованную глину. Полигон открывался перед ним — широкое поле, огороженное колючей проволокой, с бетонными плитами и мишенями, которые торчали из земли как зубы. Серая трава была вытоптана, и только у заборов она росла редкими пучками, колыхаясь от ветра. Дальше виднелись траншеи — неглубокие, вырытые вручную, с укреплёнными стенками, которые были обшиты досками и мешками с землёй. Запах пороха и сырой глины смешивался с запахом металла, ржавого и холодного.

В центре полигона стоял человек в серой форме. Инструктор — ветеран с потёртыми погонами, на которых едва угадывались просветы. Лицо его было изрезано морщинами, как старая карта, и через правую щёку проходил шрам — неровный, белый, который тянулся от скулы к подбородку, рассекая кожу на две части. Волосы были седыми, коротко стриженными, и на висках виднелись залысины. Глаза — серые, с лёгкой желтизной, — смотрели на прибывших с той холодной оценкой, которая появляется у людей, видевших слишком много. Запах от него — табака, пороха и старой кожи — смешивался с запахом полигона, становясь его частью.

Группа выстроилась в линию. Двадцать человек, двадцать пар глаз, которые смотрели на инструктора с надеждой и страхом. Романов стоял в первом ряду, чувствуя, как глина давит на подошвы, как ветер холодит лицо, как пальцы сжимаются в кулаки, потом разжимаются.

— Я не буду учить вас маршировать, — сказал инструктор, и голос его был низким, с хрипотцой, как у человека, который много лет дышал дымом. — Я буду учить вас не сдохнуть.

Слова повисли в воздухе, осели на бетонных плитах, смешались с запахом пороха. Тишина стала плотнее, как перед ударом. Инструктор обвёл взглядом ряд, остановился на Романове, задержался на его руках, на его глазах.

— Первое правило: тепло — это смерть, — сказал он. Голос его стал жёстче, как сталь, и каждое слово врезалось в тишину, как пуля в дерево. — Любой источник тепла, превышающий фоновую температуру среды на 0,5 градуса, виден в тепловизор. Кровь — светится. Дыхание — светится. Горячая еда — светится. Генератор — светится. Костёр — светится. Всё, что теплее земли, становится целью.

Инструктор поднял руку, указывая на траншеи, на бетонные плиты, на серое небо.

— Тепловизор видит вас с высоты 150 метров, — продолжил он. — С БПЛА — до километра. С наземных систем — до трёх километров. Вы — белые пятна на чёрном фоне. Вы — цели. Ваша задача — перестать быть целями.

Сделал шаг вперёд, и сапоги его хрустнули по глине, оставляя глубокие следы. Остановился напротив Кеды, который стоял, сжав пальцы в кулаки, и на его лице выступила испарина.

— Как мы будем есть? — спросил он, глядя на Кеды.

Кеды моргнул, и голос его дрогнул:

— Холодным?

Инструктор кивнул, и в его взгляде мелькнула тень одобрения.

— Холодным, — повторил он. — Химические грелки запрещены. Они дают засветку. Даже вейп, даже зажигалка — всё это тепловой след. Вы будете есть холодный паёк. Вы будете пить холодную воду. Вы будете греть руки о собственное тело, но не о металл. Потому что металл — это теплопровод, который демаскирует вас.

Повернулся, указывая на траншеи, на мешки с землёй, на доски, которые были вбиты в глину.

— А как мы будем спать? — спросил он, и в голосе его появилась ирония. — В грязи. Обмазанные грязью. Прижатые к холодной земле. Так вы не светитесь. Грязь снижает температуру поверхности тела. Вода — тоже. Вы будете обмазываться перед выходом. Вы будете лежать неподвижно. Вы будете дышать через марлю, чтобы пар изо рта не давал засветку.

Рука его указала на Романова, и взгляд стал пронзительным, как лезвие.

— А если я ранен? — спросил Романов.

Инструктор смотрел на него, и в глазах его мелькнула тень узнавания — как у человека, который видит того, кто уже был на войне.

— Ты прижмёшь рану к земле, — сказал он. — Ты не дашь крови стекать. Потому что кровь — горячая. Она светится в тепловизоре. Истекающий кровью боец — это факел. Он становится приоритетной целью для FPV-дрона. Ты зажмёшь рану, наложишь жгут, прижмёшь к холодной поверхности. И будешь ждать.

Инструктор подошёл к Романову, остановился в полуметре. Запах табака и пороха стал сильнее, смешиваясь с запахом пота, который выступал на лбу у всех.

— Ты знаешь это, — сказал он, и голос его стал тише. — Я вижу по твоим глазам. Ты воевал.

— Воевал, — сказал Романов. Голос его был ровным, без эмоций. — В 2003-м. На Кавказе.

Инструктор кивнул, и в его взгляде мелькнула тень уважения.

— Тогда ты знаешь, что война — это не героизм, — сказал он. — Война — это процедура. Алгоритм. Ты включаешь режим, и работаешь. Если начинаешь думать — умираешь.

Отошёл к центру полигона, и его голос снова стал громким, как команда.

— Второе правило: РЭБ — третий фронт, — сказал он. — Включённый «Купол» глушит GPS, сигналы дронов, связь. Он создаёт белый шум в эфире. Но он глушит и вас. Вы теряете связь со штабом, с артиллерией, с тылом. Вы выбираете: связь или защита. У вас нет третьего варианта.

Рука его указала на угол полигона, где стояла станция РЭБ — невысокий металлический ящик с антеннами, которые торчали в разные стороны, как щупальца.

— Третье правило: не верьте тепловизору, — сказал он. — Он видит ложные цели. Стадо коров может быть колонной БТР. Баня — ПТРК. Термопончо — броней. Вы будете проверять всё аналоговым методом. Глазами. Ушами. Носом.

Подошёл к столу, на котором лежала форма, бинокль, несколько предметов. Взял термопончо — тонкое, серебристое покрытие, почти невесомое, которое отражало свет, как поверхность воды. Поднял его над головой.

— Это ваша жизнь, — сказал он. — Термопончо. Оно отражает тепловое излучение. Оно прижимает ваш тепловой след к земле. Если вы лежите неподвижно и дышите через марлю — вы невидимы. Если вы дёрнулись — вы цель.

Кеды поднял руку, и голос его дрогнул:

— А если дрон уже видит меня?

Инструктор повернулся к нему, и взгляд его стал холодным, как сталь.

— Ты лежишь, — сказал он. — Ты не двигаешься. Ты задерживаешь дыхание. Ты ждёшь. Дрон — это алгоритм. Он ищет движение. Если ты не двигаешься — ты для него мёртв. Если ты дёрнулся — ты труп.

Бросил термопончо обратно на стол, и оно упало с лёгким шорохом, как бумага.

— Четвёртое правило: холодная еда — это норма, — сказал он. — ИРП, сухпайки, всё, что можно есть без разогрева. Банки с тушёнкой холодные. Сухари холодные. Вода — холодная. Термос с чаем — роскошь, которая может стоить жизни. Вы будете есть холодным. Вы привыкнете.

Бух, стоявший во втором ряду, открыл блокнот, и пальцы его начали записывать. Шорох страниц разнёсся по полигону, смешиваясь с гулом ветра. Инструктор посмотрел на него, и в его взгляде мелькнула усмешка.

— Бухгалтер? — спросил он.

— Бухгалтер, — сказал Бух, не поднимая головы. — Я всё записываю.

— Записывай, — сказал инструктор. — Это пригодится. Когда начнётся, записывать будет некогда.

Романов стоял, втягивая запах пороха и глины, который становился частью его нового мира. Слушал инструктора, запоминал каждое слово. «Не светишься — не умираешь». Простое правило, которое вмещало в себя год жизни. Год смерти.

Инструктор подошёл к траншеям, и его голос стал командным, как приказ:

— Сейчас вы будете учиться лежать, — сказал он. — Вы зайдёте в траншею, ляжете на глину, прижмётесь к земле, накроетесь термопончо. Через час — проверка тепловизором. Если кто-то засветится — отработка. Всю ночь.

Группа зашевелилась. Запах пота стал сильнее, смешиваясь с запахом пороха и глины. Романов шагнул к траншее, чувствуя, как глина хрустит под берцами. Спустился вниз, и холод ударил в лицо — сырая земля, которая дышала влагой. Лёг на спину, прижался к глине. Холод прошёл сквозь ткань формы, ударил в позвоночник, заставив мышцы сократиться. Натянул термопончо — тонкое, серебристое, почти невесомое — и оно легло на тело, отражая его тепло.

Повернул голову. Рядом лежал Кеды — с закрытыми глазами, с дрожащими пальцами, которые сжимали край термопончо. Слышно было его дыхание — частое, прерывистое, которое паром вырывалось изо рта.

— Дыши через марлю, — сказал Романов, и голос его был шёпотом, как в траншее.

Кеды открыл глаза, кивнул, прижал к лицу кусок ткани, который висел на шее. Дыхание стало тише, почти беззвучным.

Через час пришла проверка. Тепловизор щёлкнул, и в тишине разнёсся звук — металлический, как у затвора автомата. Инструктор смотрел на экран, и его лицо было непроницаемым, как бетон.

— Все чисты, — сказал он. — Хорошо. Теперь — движение. Вы будете ползти к мишеням. Не вставать. Не светиться. Ползти в грязи.

Романов пополз. Глина была влажной, липкой, которая прилипала к форме, к рукам, к лицу. Каждый метр давался с усилием — локти впивались в землю, колени утопали в грязи, и боль в левом колене становилась острой, как заноза. Запах сырой земли смешивался с запахом пота, и этот коктейль был густым, тягучим, как старая грязь.

Впереди была мишень — деревянная, с белым кругом, который был разбит осколками старых пуль. Романов подполз к ней, коснулся рукой, и дерево было холодным, с занозами, которые впивались в кожу. Повернул голову — Кеды полз сзади, и его лицо было вымазано грязью, как у всех.

Инструктор стоял в центре полигона, и его голос разносился над полем, как команда:

— Запомните это состояние. Грязь на лице. Холод в груди. Тяжесть земли. Это ваша жизнь. Привыкайте. Через месяц вы не вспомните, как пахнет дом.

Романов смотрел на серое небо, которое было разбито на куски проволочными заграждениями. Облака плыли медленно, как корабли, и в их движении было что-то успокаивающее — как напоминание, что мир ещё существует.

Пальцы сжали глину, и она была холодной, как смерть. Но не боялся. Знал, что делать. Знал, как выжить. Остальное — придёт.

Ветер донёс запах пороха и прелой травы, смешанный с запахом собственного пота. Романов закрыл глаза, слушая тишину полигона, которая была наполнена дыханием двадцати человек.

Завтра — снова полигон. Завтра — снова грязь. Но сегодня он научился не светиться. И это было главное.