Осени колесо повернулось на засов,

Двери от голосов, будто в поле колосок,

Серпом да до низов, а потом за поясок,

Жатва и Жива от тебя на волосок…

С поля да донеси

По ветру да весточку,

Долго ли коротко ли

Виться да веточке?

(Helvegen — Жатва)

Несмотря на положенную княжеской свадьбе торжественность, гуляли всего два дня. Жатва ещё не началась, запасы пищи, видят боги, бесконечными не были, и давать брачные пиры семь дней Вельмира не могла. На третий день Ярославу как новоиспечённому князю победичей вручили меч Богомила. В святилище за городом собрались все бояре, дружина, ближайшие родственники, а также волхвы и жрецы. Лишь Завету не позвали, но она не должна обижаться: единственный пир, на который ей есть вход, — это тризна.

Принесли жертвы Перуну, прося благословения новому князю-воину, и Мокоши — чтобы, так славно пособив с доброй свадьбой, не оставила молодую семью, чтобы послала ей много детей, здоровья, благоденствия… Вельмире хотелось поблагодарить и свою старую покровительницу, но она понимала, что жертвы Марене на таком празднике будут очень неуместны.

Отдавать Ярославу отцовский меч княгине было не жалко. Ей-то он на что? Она с ним обращаться не умеет, а в пыльной укладке ему лежать и ржаветь негоже. Пусть найдёт себе применение в надёжных руках молодого, но уже набравшегося опыта воина, нового князя победичей, взвалившего на свои плечи воинскую часть обязанностей правителя. Вельмире же бояре доверили суд (хотя она не отрицала, что ей будут необходимы советы и Ярослава, и Мстивоя, и матери), совершение обрядов и в общем мирное ведение дел как среди родного племени, так и с племенами соседними. В том числе и взаимодействие с Судиславом из Верхнереченска…

Ни о нём, ни о Лютомире не было ни слуху ни духу. Если не брать в расчёт тот сон, конечно… Но о том, что ей приснилось в ночь перед свадьбой, Вельмира никому не говорила, ибо это не было какой-нибудь точной вестью, что мог привезти гонец или дозорный. Она просто разволновалась из-за свадьбы и возможной войны, вот и всё… Оба эти обстоятельства смешались в её голове, и родился тот страшный сон, омрачивший её настроение в день свадьбы.

Тогда же у Ярослава появилась мысль выстроить новую княжескую избу: он предложил разрушить старые клети и овин, которым давно никто не пользовался, поменять забор и на освободившемся пространстве начать строительство. Да, старый княжеский дом по-прежнему был самым красивым и высоким в городе, но он уже стар, а жить новобрачным в воеводской избе, с Мстивоем и Заряной, не привыкшей к тесноте, было неудобно. А новый дом молодой княжеской семьи будет ей под стать.

Правда, княгиня Светорада на это предложение лишь невесело усмехнулась.

— Челядь пусть Величка себе берёт, мне только одну девку оставит, чтоб ходить помогала, — пожала плечами женщина. — А так на что мне такая большая изба? Что мне с такой просторной горницей и чертогом одной делать? Какие пиры закатывать, какие вече собирать? Ежели вам у Пресветича тесно, — добавила она тихо, — так возвращайтесь и живите…

Но всё-таки строить новый дом — знак новой семьи, новых князей, нового пути победичей — было необходимо, и Вельмира с радостью оставила матери в полное владение старую княжескую избу и всю челядь тоже забирать не стала. Полупустая изба в княжьем дворе всегда пригодится: вдруг гости какие нагрянут, слишком важные, чтобы селить их в гостевых домах на околице?

Вскоре началась жатва. Вельмира боялась, что смогла понести в первую брачную ночь или все последующие и поэтому ей всё-таки не удастся начать обряд — беременным жать запрещалось безоговорочно. Но ночью перед зажинками у неё пошла кровь. Было и радостно (она так мечтала стать главой зажиночного обряда!), и досадно — живот болел, голова кружилась, а жатва — дело непростое, работа тяжёлая… Ещё и жара началась, а Вельмира пока не привыкла к женскому убору, всё время запаривалась в нём — и в особых портах с нашитым на них куском стёганой ткани, чтобы рубаху кровью не запачкать.

Но всё-таки приняв старинный серп победских княгинь из рук матери, она тёплым утром месяца липня повела почти всех женщин и девушек Воронца на ближайшее поле ржи. Назавтра она оставит их одних и поедет по другим полям, которые убирают селянки, жёны и дочери пахарей и рыбаков. Покажет им, что победское племя — не только горожане, дружина и купцы, но и простые люди, как их иногда с некоторым пренебрежением называют, смерды, — находятся в надёжных руках.

Но главное — сейчас в грязь лицом не ударить… Вельмира умела жать, но никогда не делала этого как княгиня, да ещё и при таком скоплении народа.

Идя к полю, жницы пели:

— Говорило ржаное жито,

В чистом поле стоя:

«Не хочу я, ржаное жито,

Да в поле стояти,

Колосом махати,

А хочу я, ржаное жито,

Во пучок завязаться,

В засенку ложиться.

Чтоб меня, ржаное жито,

Во пучок взвязали,

С меня рожь выбирали».

И каждая из них чувствовала себя в тот миг тем самым ржаным житом, золотым колосом, созревающим под жаром солнечного ока. Маленький, хрупкий колосок, который легко сорвать, срезать или смять, был, тем не менее, важен для людей: хлеб — это величайшее богатство, драгоценность, золото… Да, пусть не то, из которого для ромейских князей делают венки, знаменующие их власть. Но для жниц, для их мужей и детей то золото, что представляла из себя рожь, было гораздо важнее золота, из которого делают украшения.

Лишь Вельмира думала о другом. Женские голоса наталкивали её на мысли о полянице удалой, жене богатыря Добрыни… Вспомнился и сон, о котором рассказала ей Завета, прежде чем отпустить на правый берег Воронца. «Налетели на землю победскую чёрные вороны, стали с ними биться соколы, да никак одолеть не могли. И вдруг из-за леса вылетела одна голубка, сама прогнала воронов, спасла соколов и всю землю нашу…» Вельмира тогда подумала, что это она, но справится ли она в одиночку с целой стаей чёрных воронов, слуг Кощеевых?

Была у неё одна мысль, которую хотелось озвучить сегодня на жатве, но в то же время Вельмира побаивалась: что на это скажут бабы? Впрочем, она же княгиня… Она может приказать… С другой стороны, это чревато мятежом или даже предательством, чего ей, конечно, совсем не хотелось.

Наконец женское войско, вооружённое серпами, рушниками, хлебом и солью — поле угостить, — дошло до жнивья. Среди золота ржи иногда проглядывала синь цветков-волошек и зелень летней травы. Вельмире было жарко в непривычном бабьем уборе, и она даже завидовала более зрелым женщинам, которым этот убор уже — что вторые волосы. Вытерев лоб рукавом, она поглубже вздохнула, прочистила горло и, подняв руки, воскликнула:

— Благослови нас, Мокошь, матушка!

— Благослови! — повторили женщины все разом.

И Вельмира как княгиня, словно отвечая за богиню, запела:

— Пожинайте, дочки,

Дочки-лебедки,

Невестки-перепелки,

По утру раненько,

Вечерком поздненько,

Чтоб было с чего жити

Добренько, ладненько!

Наклонилась и прошептала немного осипшим голосом:

— Как матушка рожь стояла и не устала, так моя спинушка жать бы не устала…

И каждая из женщин шёпотом повторила этот заговор: никому не хотелось страдать от боли в спине и пояснице.

Руки Вельмиры чуть тряслись от волнения, голова кружилась, глаза слипались из-за яркого, пронзительного света летнего солнца… Но нужно было сосредоточиться и начинать жатву — этого ждало от неё всё победское племя.

Она срезала три первых колоска и заткнула их за пояс. Тут же на опустевшее место одна из женщин положила посыпанный солью кусок хлеба на рушнике: в конце дня, когда жатва на сегодня будет окончена, этот хлеб, как и первые три колоска, отнесут к истуканам богов и принесут им в жертву как благодарность за славные зажинки.

Эти три колоска немного воодушевили Вельмиру. Волнение никуда не делось, но хотя бы головокружение прошло, ноги перестали дрожать, и она пошла жать дальше, а остальные женщины — за ней.

Палящее солнце внимательно наблюдало за работой женщин, явно довольное: потрудились они за этот день хорошо. Лишь когда небокрай начал краснеть — скромная, стыдливая Заря-Заряница вышла отворять небесные врата, — они сели на голое поле перекусить. У Вельмиры поднялось настроение, она была довольна собой и своей работой, доселе не ожидая от себя такой выносливости и прыти. Поясница не болела — видимо, помог заговор, — голова не кружилась… Но к вечеру напомнила о себе женская кровь — заболел живот; ещё руки, так долго сжимавшие серп, немного устали, а на ладонях появились небольшие мозоли. Зато её соратниц, привыкших к ежедневному труду женщин и девушек, мозоли уж точно не пугали.

Они веселились и пели, с некоторым умилением глядя на плоды своего труда. Большая часть поля, конечно, продолжала колоситься рожью, словно огромное золотое озеро или даже море… Вельмира моря никогда не видела, но понимала, что оно — всё равно что озеро, только очень большое, бескрайнее, уходящее до небокрая и сливающееся с небом. Вот и колосящееся поле сейчас как раз напоминало море, и казалось, что убирать его придётся вечно: и под палящим летним солнцем, и под осенними дождями, и даже под снегопадом… А ей, Вельмире, завтра ехать в ближайшее село, чтобы жать там — и как же местные бабы справятся без неё, без княгини? Впрочем, одного дня, когда она призвала благословение Мокоши на это поле и на жниц, наверное, всё-таки достаточно, а дальше присутствие княгини не так уж и обязательно.

Но вскоре, когда издалека повеяло прохладным ветерком, разогнавшим духоту и жару, женщины замолчали. Заканчивался хлеб, пустели кувшины с водой и квасом: пора забирать поднесённые полю дары, вынимать из-за пояса три первых колоска и нести их богам, благодаря за славные зажинки. Но Вельмира не торопилась вставать. Она всё думала, стоит ли… И решила, что стоит. Возможно, тут же бабы зарежут её серпами — но тогда на их совести грех, не на её.

— Простите, подруги, что начинаю такую речь, — вздохнув, заговорила Вельмира, — но сами знаете, что ворог на нас идёт. Нет покоя князю Судиславу, хочет он землями нашими завладеть, мужиков в бою побить, девок в полон увести…

Женщины заохали, закивали: все это знали, до последней челядинки.

— Ведомо мне, что ваши сыны и мужья вместе с моими отцом и братом отважно сражались и прогнали захватчиков из наших земель. — Вельмира нарочно говорила величаво и торжественно, чтобы её слушали внимательно — чтобы прислушивались хорошенько… чтобы в итоге сделали то, чего она хочет. — Пойдут ли они снова Воронец и все земли победские защищать? — Голос дрогнул на этом вопросе; впрочем, насчёт сыновей Вельмира не сомневалась. Да, дружина у Мстивоя была большой, крепкой, надёжной, но без ополчения против князя верхнереченского им всё равно не выстоять.

— Пойдут, куда денутся! — Некоторые женщины засмеялись: вполне осознавая опасность присутствия своих мужчин в бою, они всё-таки гордились тем, что сама княгиня, свет земли победской, призвала их на службу себе, Перуну и всем богам. А бок о бок с дружиной, князем молодым и воеводой удалым сражаться — честь большая… И пасть в битве, защищая землю свою, тоже честь.

— А дочери? — наконец выдала Вельмира то, о чём так долго думала.

Женщины замолчали. Слышно было лишь, как ветер шелестит мягкой рожью и как где-то вдалеке, в лесу, кричат вечерние птицы. Тишина давила, словно огромный плоский камень, упавший с неба Вельмире на плечи. Сердце застучало громко, гулко, отдаваясь в ушах и висках. Она невольно сжала края своей новой праздничной понёвы: не хотелось, чтобы женщины видели, как дрожат от страха её пальцы.

Кажется, одна из жниц стиснула в руках свой серп… Вельмира аж усмехнулась: и правда, того и гляди, зарежут!

Она часто-часто заморгала, готовясь объяснить свои слова, как вдруг та женщина с серпом в руке проговорила, запинаясь:

— Ты что же это, княгиня, матушка… Хочешь не только мужиков, но и баб с девками в битву отправить?

— А силёнок-то хватит? — раздался голос другой женщины, помоложе — судя по таким же, как у Вельмиры, мохрам на очелье, недавно вышедшей замуж и ещё не успевшей родить детей. — Воины — это тебе не колосья, их серпом не сожнёшь… Или ты и нам мечи дашь?

Некоторые посмеялись, но большинство женщин сидели тихо, круглыми от изумления и страха глазами глядя на онемевшую Вельмиру.

— Побьёт же их Судислав, мужики — ладно, удел их такой — в бою кровь проливать, — раздался откуда-то из толпы ещё один голос, немного знакомый. — Погибнет кто, муж, сын, брат — горе великое каждой семье, и всё же понятно, что именно такой жребий им суденицы и вынули… Так что вместе с горем и гордость придёт, что долг свой исполнил как следует. А девки что? Им суденицы другое вытягивают…

— Девки в любом случае пострадают, — нашла в себе силы возразить Вельмира. — Увезёт их Судислав в полон, дружине своей раздаст, и будут они, простите, ублюдков плодить на чужой земле чужому племени.

Женщины зароптали: каждая понимала, что ждёт её саму и её дочерей, если Судиславу удастся взять Воронец.

— А ежели мы и девок вместе с мужиками поднимем, то землю свою защитим, город спасём… Друг друга спасём! — нашлась наконец Вельмира. — И нет, вы напрасно рассудили, что я ваших дочерей хочу в битву кинуть. Мечей и топоров им не дам, да и копий тоже. Но есть другое оружие, с которым как раз в гущу боя не ходят, с ним в засаде сидят…

— Лук что ли? — вновь раздался знакомый голос из толпы женщин.

Вельмира оглянулась, пытаясь понять, кому принадлежал этот голос, и вскоре обнаружила устремлённый на неё взгляд немолодой женщины — купчихи Беляны. Рядом сидела её дочь, смуглая Яснянка. Это они, помнится, вбежали в княжескую избу в окровавленных рубахах и сообщили, что их муж и отец, купец Ясновит, кем-то заколот… Кажется, действиями Вельмиры, расследовавшей этой преступление, они особо довольны не остались. Она сказала им, что убийца Ясновита утопилась, и те, судя по всему, не очень ей поверили. Но всё же наверняка были благодарны, что помогла, внимание обратила, на произвол судьбы осиротевшую семью не бросила…

— А что, — заговорила вдруг Яснянка, всегда такая бойкая и уверенная в себе девка, — пока ты, княгиня, у Заветы сидела, я у воеводской дочери лучшей подругой была. — В её голосе обиды не слышалось, хоть и намекала она совершенно прозрачно. — Так мы с ней на охоту с отцами ездили, сами коней седлали, сами уток да зайцев стреляли…

Ну, от Заряны Вельмира могла ожидать чего-то такого. Воеводская дочь, первая красавица, завидная невеста уже не раз проявляла свой бойкий норов, а ещё догадливость и знание жизни, так умело скрывающиеся под видом скромной, покорной отцу и брату девушки. Неудивительно, что шустрая, даже немного наглая Яснянка с ней дружит. И представить их на охоте, гонящих коней по лесу, сжимавших в руках луки и стрелы, было легко. Вот они — удалые поляницы из старин… Вовсе необязательно им быть с гору размером, чтобы женихов своих, богатырей вроде Добрыни, в карманы класть. Они могут быть обычными хрупкими девушками с длинными косами, с причудливыми холмогородскими подвесками у очелий, с тонкими запястьями и нежными, почти не знающими работы ладонями… Но души их — души поляниц, отважных воительниц из прошлого, готовых защищать свою землю до последнего.

— Говори, что делать, — продолжила Яснянка. — Приду, подсоблю. Да, матушка?

Беляна лишь кивнула. Ей явно не хотелось отпускать свою дочь в бой, пусть даже не напрямую, а просто, если что, из лука пострелять… Но Яснянку останавливать уж точно бесполезно — не та девка.

— Матушка, а можно мне тоже? — вдруг послышался из толпы звонкий девичий голосок. Девушек на жатве было немного, в основном — зрелые замужние бабы, но те, что пришли, начали одна за другой подавать голоса:

— А мне?

— Батюшка бы отпустил, ты же знаешь!

— Матушка, и я хочу!

Вельмира замерла, ей даже показалось, что сердце её остановилось. Она ожидала чего угодно… в том числе и смертоубийств. Она ожидала покорности, повиновения, но невольного, через силу — лишь потому, что княгиня приказала, не по своему выбору. А тут… девушки одна за другой выражали желание научиться стрелять из лука и составить тем самым небольшой засадный полк. Конечно, рассудила Вельмира, они будут там не одни, мужики всё-таки должны преобладать, но это надо с Мстивоем и Ярославом ещё обсудить… Кто и где стоять будет, если битва всё-таки состоится… То есть много девок не надо: тех, что сегодня были на жатве, хватит… В весях просить не придётся: оттуда по паре парней взять, и довольно… Но Заряна, которой сегодня не было на жатве, наверняка тоже захочет — отпустят ли её брат и отец?

От неожиданности Вельмира потеряла власть над своими мыслями, и они теперь роились в голове, словно пчёлы. Она покачала головой, одёрнула понёву, встала и сделала земной поклон.

— Благодарю вас, добрые женщины! — громко произнесла она. — Благослови вас Мокошь, благослови Перун ваших мужей, сыновей и братьев, что на рать пойдут, да и дочерей тоже, раз такое дело! — Вокруг раздался негромкий смех. — И благослови Дажьбог всех нас!

«А ты, мать Марена, благослови меня…» — мелькнула мысль и тут же скрылась в потоке других.

* * *

Ещё утром, взяв десяток оружников для охраны, Вельмира уехала в окрестные сёла начинать жатву. И сколько дней она теперь так пропадать будет? Ярославу было досадно из-за этого, но дела и заботы немного отвлекали его от невесёлых мыслей.

И главная забота, обрушившаяся на его плечи волей всё той же Вельмиры, — девичье войско.

Ни он, ни отец не знали, что сказать на предложение Вельмиры собрать лучный полк из девиц. Да, числом победичи могут уступать дубянам: Судислав не дурак, после предыдущего поражения явно людей побольше наберёт, в том числе из других захваченных им племён. Но неужто восполнять этот недостаток в воинах придётся девками?

Однако уже с утра во дворе воеводского дома стали появляться девушки: Заряна их встречала и отводила в клеть с оружием. Некоторые даже с собственными луками приходили, видать, их отцы и братья промышляли охотой. А Ярослав смотрел на это всё и не понимал, что ему делать. Как учить девок? Так же, как и парней? Или, может, пусть Заряна их научит? Она из лука стрелять умеет, на охоте с ним и отцом бывала… Но он не хотел оставлять девиц без присмотра, поэтому продолжал стоять у забора и наблюдать, как наполняется его двор.

— Мне матушка говорит, — смеялась подруга Заряны, Яснянка, у которой не так давно челядинка-голядка убила отца, — что я просто от работы отлыниваю, жать не хочу… Так я ж после обеда жать пойду, когда полуденницы улягутся, а с утра тут у вас постреляю.

— Не устанешь? — усмехнулся сотский Добран, что стоял недалеко и натягивал тетиву.

Яснянка лишь показала ему язык, но было видно, что на сотского она не разозлилась за эту добродушную насмешку.

Некоторые девушки и правда стреляли хорошо. Та же Яснянка с первого раза выпустила в цель сразу десять стрел, стояла она правильно, тетиву держала и натягивала тоже, словно с самого детства стрелять училась… Впрочем, возможно, так оно и есть. Заряна ездила с отцом на охоту лет с двенадцати, кажется, примерно тогда же она с Яснянкой подружилась… Сейчас им обеим шестнадцать, а за четыре года, пусть даже выезжая на лов раза три в год, навык можно отточить как следует. И Ярослав заметил, что, однажды научившись стрелять из лука, ты уже никогда не забудешь, каково это.

Но многих девок пришлось учить: они не знали, как правильно держать лук, как стоять, даже как щуриться… Ярослав был терпелив, подходил к каждой, объяснял, показывал, смотрел, оценивал… Ради Вельмиры он готов был на всё. Пусть хоть русалка, леший, хоть сама Марена придут к нему и потребуют научить — научит!

После полудня некоторые девушки и правда ушли: надо пообедать, переодеться — и на жатву, матерям помогать. Тех, кто остался, Заряна пригласила есть в избу, сама подала им квасу, блинов, каши и даже мяса. Кажется, решению Вельмиры она была рада больше всех и теперь делала всё, чтобы помочь княгине и подруге. А ещё чтобы удержать этих девушек рядом с ней, дать им понять, что они сделали правильный выбор, не ошиблись… Сестра сколько угодно могла строить из себя скромную недотрогу, но Ярослав знал, что ума, догадливости и даже хитрости ей было не занимать.

Ох, не дайте боги, учудит она со своей свадьбой в Холмогороде, ох, учудит…

* * *

Вельмира недолго ездила по окрестным весям, срезая там первые колосья с полей. Далеко от Воронца ей уезжать не хотелось, и пусть Ярослав каждый день всё дальше отправлял дозорных — она была неспокойна. Возможно, наслушалась россказней и старин о Вольхе Всеславиче, древнем князе-чародее, который в волка оборачивался и за ночь свои владения обегал… и испугалась, что князь Судислав тоже так может.

— А ты в кукушку оборотись или в голубку, — с улыбкой предложил Вельмире Ярослав, когда она, уставшая, вернулась из очередной веси, быстро сбегала в баню и без сил рухнула в постель, с трудом раздевшись. — Сверху тебе лучше будет видно, чем ему снизу… Если он и правда волком оборачиваться способен.

— Я несерьёзно про волка говорила. — Вельмира слабо ухмыльнулась и приподнялась, опираясь на локоть. Другую руку протянула вперёд, и Ярослав расценил это как призыв, поэтому ещё шире улыбнулся и, на ходу сбросив черевьи, нырнул к ней под одеяло.

На следующий день Вельмира весь день отдыхала в избе, из окна наблюдая за тем, как созванные ею девушки учатся стрелять. Многие из них за несколько дней освоились с луком немногим хуже оружников, а те, у кого не получалось, просто пожимали плечами и уходили к матерям на поля жать рожь. Да, за эти дни ряды девок немного поредели, но не сильно. А такие, как Яснянка, порой оставались до вечера; Ярослав представлял, какой нагоняй они получали вечерами от матерей за то, что не явились на жатву… Однако уроки стрельбы работу жниц особо не задерживали, и вскоре Вельмира объявила: пришла пора дожинок.

Приближалась осень, хотя ничто вокруг не говорило о том, что лето уходит. Деревья стояли зелёные, разодетые ярко, пышно. Кое-где ещё колосились ржаные поля, а уж дикие луга не унимались — цвели всеми цветами, словно бледно-зелёный платок, вышитый немного неумело, без порядка, но всё равно очаровательный и манящий. Победские земли — края полуденные, тепло здесь стоит долго, зиму Марена приводит неохотно…

Как-то после жатвы Вельмира и Заряна ушли на луга за цветами: дети в это время как раз бегали по ягоды, и девушки увязались за ними. Пропадали почти допоздна, и Ярослав начал волноваться… Да и негоже княгине по лесу бродить, как какой-то селянке, лешего дразнить! Но вернулась Велька довольная, с полной корзиной разных трав и цветов — все, по её словам, были лечебные, каждая пригодится холодной зимой, когда велика вероятность простыть. Правда, Заряна доселе травами не увлекалась, в лекарском деле не разбиралась — да и зачем, если в Воронце и без того умелых знахарей хватало? Та же княгиня Светорада в зельях разбиралась хорошо. Но, видимо, о своей прогулке с подругой Вельмира ни капли не пожалела: вернулись они затемно, когда уже солнце зашло за небокрай, однако улыбки девушек, их сияющие взгляды будто бы освещали всё вокруг не хуже, чем лучи бога Дажьбога, отца всех князей.

Ярослав подумал: и каково сестре будет в Холмогороде, в такой дали от родного Воронца? Есть ли там, на севере, такие же травы и цветы? Есть ли там такие же густые, порой непроходимые леса, по которым бродит леший, где скрывается избушка — обиталище таинственных жриц? Или там, в землях полуночных, снег зимой и летом лежит, морозы скрипучие не прекращаются, а с моря Стрибог с Похвистом насылают ледяные ветра и бури?

И как же его бедная сестрёнка, названная в честь нежной утренней зари, будет там жить?

На самом деле Ярославу с самого начала не хотелось отпускать Заряну в Холмогород, но раз отец решил, значит, так и будет. Изредка он ловил себя на мысли, что поглядывает на оружников из отцовской дружины и думает, кто из них моложе, удалее, красивее, кто мог бы сгодиться Заряне в женихи? Но воевода Мстивой однажды раз и навсегда дал понять, что никто в Воронце, кроме, может, самого князя, Заряне не пара. Была у него, кажется, мысль договориться с князем Богомилом и женить на ней княжича Всеволода. Но Богомил собирался найти для сына невесту среди княжон в других племенах или даже среди мещеры да голяди… Невольно вспомнилась челядинка купца Ясновита, которая его убила и потом сама утопилась. Девки даже поговаривали, что видели её русалкой в дни солнцеворота: сидела, говорят, простоволосая на дереве, расчёсывалась и пела что-то тоскливое, больное, словно чёрный дым из её порочной души в их души тянулся…

Невесту княжичу найти не успели: напал князь Судислав, убил и Богомила, и Всеволода… До сих пор Ярославу было несколько тоскливо от этого. Он чтил свою дружбу с молодым княжичем, а самого князя Богомила, конечно, очень уважал… Да и смерть, чья бы она ни была, всегда в оцепенение вводит, всегда выбивает почву из-под ног, всегда напоминает: рано или поздно придёт твой черёд. Особенно смерть князя, казалось бы, человека всемогущего, сильного — но тоже не вечного.

В день дожинок девушки с раннего утра побежали в поле, напрочь забыв про упражнения с луками, поэтому Ярослав разрешил оружникам отдохнуть — выбрал лишь десяток и поехал к жницам. И потому, что любопытно было, как они дожинки отмечать начнут, и из-за тревожных вестей, что в последнее время всё чаще сообщали дозорные. Судя по всему, верхнереченский князь уже почти добрался до победских земель… Стоило сказать об этом Вельмире, но сейчас Ярослав не хотел портить ей настроение. Скажет после праздника, время ещё есть.

Сегодня княгиня победская казалась ему особенно прекрасной, словно белая берёзка посреди степной травы. Червонная с чёрными полосками понёва, белая вышитая рубаха, бусы, сверкающие на солнце обручья и самое главное — новый красный платок, а под ним — рогатая кичка. До сих пор Ярославу было немного непривычно видеть Вельку в этом платке, без длинной девичьей русой косы, однако женский убор делал её ещё прекраснее, величественнее; он словно добавлял ей и мудрости, и стати, словно делал весомее её права на отцовский престол.

Стоя посреди почти полностью убранного поля с серпом в руке, она пела, а девки и бабы подпевали:

— Ниву сажали,

Страду пострадали,

Гибкими спинами,

Вострыми серпами.

Но всё-таки на поле осталось немного несрезанных колосьев: Вельмира наклонилась, другие жницы столпились вокруг неё, стараясь ничего не упустить… Княгиня же, вынув из поясной сумочки ярко-красную длинную тесьму, обвязала ею колосья.

— Уж мы вьём, вьём бороду,

Завиваем Велесу бороду

На поле, да на широком,

На ниве, да на великой,

На земле чернопахотной…

Завили Велесу бороду, положили рядом хлеб с солью — теперь уже насовсем. Неважно, птицы его склюют, звери съедят, снегом занесёт — всё дар богам.

Наконец Вельмира сжала последние колосья. Высоко над головой подняла их, чтобы все видели — жатва окончена, окончена благополучно, спасибо богам и слава им! Три девушки поднесли Вельмире нарядные платки, она и их привязала к колосьям, сверху обмотала стеклянными бусами — дорогими, но для богов таких не жалко — и понесла к городу, на пир в честь окончания жатвы. Возле святилища, в самой просторной избе под священным холмом уже готовили мясо, кашу, похлёбку; журчал мёд, благоухал кисель, манили к себе сладким запахом и мягкой корочкой караваи… Горожане, выбегая из домов, чествовали жниц, словно те были войском поляниц, вернувшимся с битвы и победившим врага.

Впрочем, возможно, так оно и будет… Если битвы не избежать, если девушкам правда придётся взять в руки луки и стрелы и идти в бой вместе с дружиной… Если всё сложится удачно, Судислав отступит и битва будет выиграна победичами, их будут встречать точно так же, если не лучше.

Лишь под конец пира, решившись, Ярослав шепнул усталой Вельмире на ухо:

— Княгиня, Судислав близко.

Та встрепенулась, но не подала виду, что встревожена. Она ведь ждала этого, готовилась… девок, вон, снарядила… Но, похоже, до последнего надеялась, что боярин Лютомир смог всё уладить, договориться о мире, добиться доброго союза… Это ведь дело нелёгкое, поэтому он так задержался!

Но, видимо, нет. Видимо, не вышло ничего у этого скрытного, никак и никогда не показывающего своих чувств боярина. И что теперь с ним самим? Идёт с войском Судислава как полон? Или остался в Верхнереченске как заложник? Или Судислав отправил его в Воронец сообщить княгине о своих намерениях, но Лютомир сгинул где-то по пути?

Возможно, скоро им предстоит это узнать.