Страх перед смертью вновь призывает

Нам оглянуться назад и поверить в судьбу, Марена!

Слеп человек страхом пред жизнью,

Но прорываюсь сквозь смерти твою пелену, Марена!

(Аркона — Марена)

— Жрица Марены, значит?

Володея не представляла, кто мог рассказать об этом её мужу. Сама она молчала, так и не решив, стоит ли ему сообщать или не надо. А пока она раздумывала — донёс кто-то другой. Но кто? С ней ездила девка-челядинка, Ингольв и несколько оружников… Ингольва она сразу исключила — стало быть, кто-то из дружины или служанка. Впрочем, искать виновных было поздно, да и какой смысл? Судислав всё узнал, а по княжескому двору и, как полагала Володея, всему Верхнереченску слухи ходили один смешнее другого.

Победская княгиня — жрица Марены!

Победичи саму Марену на помощь призвали, привела она им целую рать навьих душ всех мастей и сама лично Вельмире, княгине смерти, меч вручила.

Всему этому Судислав поверил, и, кажется, не на шутку испугался. Он чтил богов, в особенности, конечно, Перуна — отца ратей, громовника, и Дажьбога-солнце, покровителя всех князей. Володея, в свою очередь, проводила обряды, жертвоприношения и пиры в честь Мокоши и Живы, а её дочь, когда подрастёт, войдёт в пору зрелости и наденет понёву, будет на день солнцестояния возглавлять девичьи хороводы да в Додолу при засухе наряжаться. Но Марена… Марене молились волхвы, отрешённые от мира, жившие вдалеке от города и редко появляющиеся среди простых людей. Да и то не все — большинство из них предпочитали Велеса, чей истукан стоял за пределами святилища, под холмом. Марена же была ещё мрачнее скотьего бога, и немногие дубяне готовы были посвятить всю жизнь служению ей.

Одной из таких волховиток была старуха Ведуна — Володея знала, что это не настоящее имя, а скорее прозвище, ибо женщина и правда многое ведала, в том числе и будущее в воде видала…

Из рассказов Лютомира Володея поняла, что у отношения победичей с богами в общем и целом были такими же, как у дубян, с одной лишь оговоркой: Вельмира должна была со временем стать волховиткой, жрицей Марены. Но как так вышло, что княжна, старшая дочь князя оказалась в служанках богини смерти? Видимо, тут у победичей всё иначе… Лютомир объяснить не успел, а спросить точнее не было возможности.

Судислав просил совета у бояр, но те лишь пожимали плечами.

— Ты не к нам обращайся, княже, — говорили они, — а к волхвам. Бабку Ведуну позови… Пусть она скажет, на чьей стороне нынче мрачная мать Марена.

А волхвы и старая Ведуна — женщина невысокая, сгорбленная, в чёрной понёве, с распущенными седыми волосами, доходящими почти до колен — советовали, во-первых, погадать, а во-вторых, жертвы Марене принести. Судислав согласился и решил лично проследить за гаданием — Володее не хотелось идти с ним, старую Ведуну она не жаловала и даже побаивалась, но муж возражений слышать не желал.

Если истукан Велеса можно было найти у холма, под городской стеной, то мрачный лик Марены скрывали ещё пуще и выносили из святилища лишь в исключительных случаях. Вот и сегодня вынесли прямо в середину площадки капища, так, что чёрную мать окружали остальные боги во главе с Перуном. Ведуна поставила возле истукана чашу с водой. Волхвы били в барабаны, зажигали костры, кидая в них засушенные перемолотые травы, чей запах разносился по всему священному холму. Володея невольно вцепилась в руку мужа, смотря на это, хотя он был вовсе не тем, у кого она обычно искала защиты. Но Ингольв к святилищу не пошёл — он, будучи варягом, верил в других богов, северных, с иными именами, да и до гадания ему не было особого дела.

Володея привыкла гадать иначе, не так, как это сейчас делала Ведуна. Вообще гадала она редко, но если требовалось, то шла в баню, где распускала волосы, снимала пояс и смотрела в воду в небольшом ромейском блюде при свете лучины, надеясь в отблесках огонька разглядеть размытые очертания будущего. Но сейчас Ведуна, кажется, полностью погрузилась в мир богов, пустила навь в свою душу и в воде видела нечто отчётливое, яркое, понятное — то, что имеет одно определённое значение и не подлежит никакому сомнению.

— С Вельмирой Мара-Марена, с Вельмирой… — пробормотала вдруг Ведуна — не все смогли бы расслышать её слова, но Судиславу и Володее, стоящим рядом, всё было понятно. — Идёт за ней по пятам, навь за собой ведёт. Надо её к нам переманить, надо… — Жрица вдруг поднялась с колен и резко взглянула на князя. — Подойти, княже, шепну тебе кое-что…

Судислав, видимо, сперва не понял, что от него требуется. Неуверенно оглянулся, будто решил, что зовут не его, а кого-то ещё. Но потом освободился от слабой хватки Володеи и подошёл к Ведуне, нагнулся и прислушался. То, что на этот раз прошептала старая волховитка, Володея не расслышала.

Но вскоре князь сам рассказал об этом — и ей, и всем боярам, дружине и воеводе.

* * *

— Ты что, рехнулся? — не выдержала Володея, когда они с Судиславом покинули главный чертог и поднялись в горницу.

Князь по привычке занёс руку для удара, но вдруг замер и как-то странно улыбнулся.

— Ну что ты, душа моя. — Вместо удара он ласково коснулся её щеки. — Не понимаешь опять?

Володея не знала, что хуже: когда он бил её или когда относился к ней как к чаду неразумному.

— Марена на стороне победичей, — продолжил Судислав, — и это опасно для нас, ведь тогда даже помощь всех остальных богов, от Перуна до Мокоши, будет бессмысленной. Сама подумай… — Он чуть попятился и задумчиво посмотрел куда-то вверх, к потолку. — Поведёт Перун наших воинов в бой, а Марена навстречу выйдет и всех своим серпом порежет. Благословит нас Дажьбог, отец всех князей, а Марена своим серпом его лучи отразит и пожжёт посевы наши, засушит землю и воду…

— Я поняла тебя, — кивнула Володея, не желая, чтобы он продолжал. Мысль о том, что Марена способна победить всех остальных богов, казалась ей безумной и пугающей. — Но неужели обязательно человека? Нельзя ли быка, коня, барана?

— И быка, и коня, и барана… Все, кто нужен, под нож пойдут. Но ты же должна догадываться, что это Марену не умилостивит, особенно если победичи ей чем-то понравились.

— Уж не думаешь ли ты, что они человеческие жертвы каждый месяц приносят? — Володея позволила себе усмехнуться. Сегодня из-за волнений, тревог, а ещё зноя и духоты, которые принёс с собой месяц липень, она устала, поэтому скорее прошла к лежанке и рухнула на неё. Тут же принялась разматывать с шеи убрус, который душил её и натирал кожу.

— Спросила бы у Лютомира Будиновича. — В голосе мужа скользнула какая-то странная усмешка.

Володея замерла в истинном ужасе. Неужели он всё-таки узнал, что она ходила к победскому послу? Но как, откуда? Впрочем, слухи, что княгиня Воронца служит Марене, по городу разлетелись, словно внуки Стрибожьи… О том, что Володея спускалась с княжеского холма и ездила за город, к гостевым избам, тоже могли распустить на торгу.

Но что по этому поводу думал Судислав? Кажется, он не злился… Хотя Володея понимала, что злость он мог скрывать за доброй улыбкой — часто такое случалось, много раз так он делал. Поэтому по привычке она сжалась, готовая к его ударам… которых всё-таки не последовало — муж стоял, смотря на неё сверху вниз, и улыбался.

— А что же ты, — решилась спросить Володея, — насчёт Марены у него не спросил? Чай, боярин Вельмиры Богомиловны точнее знает, каким богам она молится и жертвы приносит, чем старуха, смотрящая в воду.

— Ты что, Ведуне не веришь?

Володея пожала плечами.

— Погадай сама, если хочешь, — отмахнулся Судислав и направился к выходу из горницы — у него на сегодня, видимо, ещё оставались дела, хотя день клонился к вечеру. — Но человеческой кровью я Марену всё равно напою — лишним не будет. Перед выходом к победичам всё справим.

С этими словами он почти переступил порог, но Володея вдруг вскочила с лежанки и окликнула его:

— Ратимирович, а кого? Кого жертвой-то сделаешь? Надумал?

Судислав обернулся. Он продолжал улыбаться, явно довольный собой, и Володея поняла, что да — надумал. И боялась услышать ответ. Любая человеческая жизнь казалась ей безмерно ценной, и даже отдать её в жертву кому-то из богов — или всем богам — выглядело святотатством.

— Лютомира твоего ненаглядного, — отозвался Судислав.

В её груди резко стало холодно.

— Но как же! — Володея подбежала к мужу, схватила его за руку, но тот даже не шелохнулся, продолжая стоять на пороге, словно навий мертвец, упырь, не способный войти в дом без приглашения. — Он же посол! Не сделаем ли хуже? Не разгневаем ли богов?

— Марену свежая кровь только порадует, — осклабился Судислав, словно безумный.

Володея решила, что князь составил о богине слишком уж мрачное впечатление. Да, она повелевает навью, но сама просто так, ради веселья, никого никогда не убивает… Она лишь берёт человека за руку, поднимает с погребального костра и ведёт по радужному мосту в Вырей — без неё он заблудится, дороги не найдёт! Да, она укрывает зимой всю землю снегом, отчего засыпает природа, но ведь весной-то всё пробуждается! Как же иначе? Марена — такая же важная часть мира, как Дажьбог и Хорс, как Стрибог и Похвист, как водяные и лешие… Она не добра и не зла, поэтому Володея не понимала, зачем ей пить человеческую кровь.

— А как же дружина его? Двадцать человек с ним приехало…

Судислав не ответил, закатив глаза. Он дёрнул плечом, отчего Володее пришлось ослабить хватку. Она попятилась, а князь всё-таки покинул горницу и закрыл дверь снаружи, оставляя её одну.

* * *

Ведуна посоветовала Судиславу провести жертвоприношение в полночь. Поэтому под вечер, когда небо началось окрашиваться кровью заката, князь послал оружников к гостевым избам, чтобы схватить Лютомира. Володея всё это время сидела в горнице: хотела прясть, но уколола веретеном ладонь и отложила пряжу. Прибежали дети, она немного поиграла с ними, но веселее и легче от этого не стало.

Неужели Судислав и правда убьёт победского посла?

Или он решил его напугать? Или напугать Вельмиру? Может, он сейчас притащит Лютомира на священный холм, занесёт кинжал, а потом резко уберёт и скажет ему ехать в Воронец и передать своей княгине условия Верхнереченска?

Да нет… скорее всего, всё намного хуже.

Володея металась по горнице, понимая, что не уснёт сегодня до тех пор, пока Судислав не вернётся с жертвоприношения… да и потом тоже не уснёт. Он ляжет рядом с ней, накроется одеялом и погрузится в глубокий, спокойный сон с чувством выполненного долга, а она будет смотреть в чёрный потолок с тонкими клочками паутины по углам и думать, сколько же крови на руках её мужа — и сколько ещё появится…

Но когда уже совсем стемнело и даже закат погас, в горницу вдруг постучался Ингольв.

— Пойдём, княгиня, — позвал он и протянул руку.

— Куда? — встрепенулась Володея, кивая челядинке — та тут же увела детей за занавеску, к их постелям.

— Князь тебя на жертвоприношение зовёт, — сообщил Ингольв спокойным, ничего не выражающим голосом.

Володее бы его спокойствие… Она сжала пальцами лён своего скромного домашнего платья, прикрыла глаза, понимая, что кружится голова… Ей не удалось убедить Судислава не совершать этого страшного поступка, но она даже подумать не могла, что он и её в это втянет… Повяжет её кровью.

— Я тоже не хочу туда идти, — тише и как-то печальнее вдруг сказал Ингольв, — и в само ваше святилище я не пойду. Но тебя князь приказал довезти. Делать нечего, княгиня, пойдём. — И он вздохнул.

А вот Володея и вздохнуть не могла — горло как будто чем-то сковало, а в груди стало горячо, тяжело, и сердце заколотилось гулко… И как ей идти? При всём желании она бы в таком состоянии и шага не смогла сделать… Но Ингольв, заметив, что княгиня не очень в себе, бросился к ней, крепко схватил её руку — прямо как тогда, месяца два назад, когда она встретила варяжского воеводу во дворе у поварни и он рассказал ей о задумке Судислава взять её с собой в поход на победичей. Что-то тогда в Володее ожило после нескольких лет несчастной, бессмысленной жизни в Верхнереченске, куда её, едва ли не полонянку, привёз князь Судислав, захватчик её родного племени.

Она была преданна своему мужу и старалась, изо всех сил старалась его во всём поддерживать, помогать ему, слушаться… Не хотелось гневить богов, перед ликами которых её и Судислава обвязали поясом, осыпали хмелем и восславили как мужа и жену. Не хотелось прослыть плохой княгиней — ведь она оказалась правительницей не только дубян, но и других подвластных Верхнереченску племён. Да и сам Верхнереченск, большой, яркий, шумный город, напоминающий бурный речной поток, ей полюбился, она старалась быть в нём приличной хозяйкой — искренне и исправно исполняла все обряды, открывала дожинки, устраивала пиры, привечала гостей… И вот одного гостя, которого она встретила под своей крышей, которому подала приветственный рог с мёдом, которого расспрашивала, всё ли у него хорошо, ладно ли ему живётся, — хотят убить. Да, это будет жертва грозной Марене, чёрной матери, что помогает ворожьему племени. И всё же — это будет убийство…

И не хотелось больше Володее быть преданной Судиславу как мужу. Рядом с ней стоял Ингольв, суровый северянин, закалённый в боях варяг — об этом говорили многочисленные шрамы: и тот, что виднелся из-под ворота рубашки, и тот, что пересекал высокий лоб и край правой тёмной брови. Его волосы цвета мёда, рассыпанные по плечам, его холодные синие глаза, усмешка тонких, словно высеченных из камня губ… Всё это было Володее дороже и милее, чем любая черта Судислава.

— А что же с дружиной его? — задала княгиня вопрос, на который муж её так и не ответил намедни.

— Князь сказал, что пока в темницу бросит, а потом посмотрит. — Ингольв, не выпуская её руки, повёл княгиню к выходу. — Сперва надо сходить войной на победичей, а там видно будет.

Она шла, едва переставляя ноги, и думала: если бы воевода был с ней на жертвоприношении, ей бы не было так тяжело и страшно… Но он, варяг, верящий в своих северных богов, не желал идти в славянское святилище. К тому же он не князь, его участие в обряде не было необходимым.

Весь путь до священного холма прошёл как в бреду. Только недавно Володея думала, что смогла полюбить столицу дубян и стать ей достойной хозяйкой, но сейчас… Сейчас она не видела ни домов, ни заборов, ни людей, ни дороги. Её коня вёл один из оружников, за что она была безмерно ему благодарна — сама бы управлять не смогла. Ей оставалось лишь крепко сжимать луку седла и стараться не упасть.

У святилища её встретил Судислав. Он улыбался так счастливо, будто уже захватил всю победскую землю, взошёл на престол Вельмиры, а её саму сделал своей челядинкой и наложницей (не дай Мокошь, второй женой!). В глаза бросался кинжал на его поясе, которого Судислав никогда раньше не носил. У него была длинная изогнутая костяная рукоять, которую венчало навершие в форме человеческого черепа. Володея, увидев это, вздрогнула и отвернулась.

— Ведуна сказала, что я сам должен пролить священную кровь к истукану Марены, — довольно заявил Судислав, беря жену под руку.

Лютомира уже привели: его заставили опуститься на колени, руки ему связали за спиной, а плечи его сжимали два оружника, чтобы не пытался сбежать. Когда Володея приблизилась к нему, он вдруг поднял голову, и в его холодных, доселе ничего не выражающих глазах загорелся проблеск надежды.

— Княгиня! — одними губами зашептал он. — Княгиня, матушка, сделай что-нибудь…

— Не она твоя матушка, — насмешливо возразил услышавший его Судислав, — а Вельмира Богомиловна, княгиня смерти.

Володея встрепенулась: вдруг её догадка верна? Вдруг Судислав просто решил напугать Лютомира, а потом отпустить назад к Вельмире? Неспроста же он упомянул её сейчас…

Но нет. Князь медленно, величаво прошёл к истукану Марены, возле которого уже ждала его жрица Ведуна и несколько волхвов — с барабанами, чашами и травами. Один держал деревянный светильник — головню, на конце которой разгорался огонь. С неба на собравшихся в святилище строго взирал Хорс, ставший почти полной луной. И больше священный холм ничто не освещало.

Помимо Лютомира, своей участи ожидали другие жертвы — белый бык и чёрный конь.

Ведуна, кивнув своим помощникам, запела славу Марене. Волхвы забили в барабаны, а тот, что держал в руках светильник, поднёс его к жаровне под идолом богини. Чёрные угли сначала не хотели заниматься, но потом один за другим заалели — оставалось только чуть обмахивать их куском бересты, чтобы огонь не гас.

Закончив свои молитвы, древние, доставшиеся от предков, Ведуна заголосила уже своё, от своего имени, от имени Судислава — и всех дубян:

— Мать Марена, гляди — взываем мы к тебе! Мы, дети твои, ждём твоей помощи и поддержки в войне, которую объявляем племени победичей! Так отверни от них свой тёмный лик, матерь великая, стань к нам ликом, взгляни на нас и прими наши дары!

Оружники подтолкнули Лютомира вперёд. Тот, к удивлению Володеи, не пытался как-то сопротивляться и больше не звал её — он повесил голову и сгорбился, словно принял свою участь и даже был рад ей… Впрочем — почему нет? Если победичи и впрямь поклоняются Марене охотнее, чем другим богам, может, для него честь быть отданным в жертву чёрной матери? Но почему тогда он предал свою княгиню, жрицу Марены, уста её и очи? И почему всё-таки взывал к Володее, пытаясь хоть как-то это остановить?

Впрочем, княгиня дубянская давно уже смирилась с тем, что этот победский посол — самый таинственный человек из всех, что она знала. Даже сама Вельмира не казалась ей столь загадочной, она живо представляла себе её образ, пусть и без определённых черт. Легко было догадаться, о чём она думает и чего хочет. А вот Лютомир… Ему оставалось жить считанные мгновения, а Володея так и не поняла, зачем и почему он предал свою княгиню.

Оружники толкнули его, и Судислав, выхватив кинжал из ножен, резко наклонился, сжал его плечо и развернул к себе спиной, чтобы удобнее было резать.

Володея хотела отойти, закрыть глаза, спрятаться, отвернуться… Но если она это сделает, то опозорится перед всеми собравшимися. Да и муж не будет доволен — жди беды… Придётся смотреть. И пусть Лютомир всё-таки видит, что ей больно за него. И это всё, что она могла в тот миг для него сделать.

— Мать Марена, стань к нам ликом! — воззвал Судислав не своим голосом и полоснул по горлу Лютомира.

Кровь ручьём потекла на алые уголья — те зашипели, задымились, дым окутал истукан Марены и вознёсся к небесам… Следом на уголья пролилась кровь быка и коня. Как и полагается, туши были разделаны, часть оставили богам, а часть отправили готовиться для жертвенного пира.

Пировали всю ночь до рассвета. Володея на пир не осталась, и захмелевший от мёда и предчувствия грядущего успеха Судислав отпустил её домой. Всю дорогу до княжеской избы у неё сильно тянуло в низу живота, ломило поясницу, будто она весь день жала рожь. Кружилась голова, темнело в глазах, и до горницы Володею пришлось вести под руки челядинкам и оружникам. На пороге спальни живот разболелся сильнее, боли стали режущими, и вскоре подол платья окрасился алым…

А Судислав так и не узнал, что у него могло бы родиться третье дитя.

* * *

Разбудил Вельмиру материнский голос, и она на миг даже удивилась: как это, она снова в родительском доме? Вчера же свадьба была… Но, когда вместе с голосом княгини Светорады она услышала Невзору, всё встало на свои места.

Пришли будить молодых.

Тут же Вельмира вздрогнула: сейчас они всё увидят… Ярослав был так нежен, так осторожен, и она даже боли не почувствовала ни капли, и кровь у неё не шла… Когда это обнаружилось, Вельмира закрыла лицо руками, понимая, что подумать о ней могут всякое. А она ведь и правда была честной девушкой, да и с кем ей, когда?..

Но Ярослав лишь улыбнулся. Погладил её волосы, успокаивая, а затем поднял свой пояс, вынул из ножен кинжал и поднёс его к ладони… Поняв, что он собрался делать, Вельмира мягко коснулась его запястья, призывая остановиться.

— Давай я это сделаю, — предложила она неуверенно. — Всё ж таки моя кровь должна была пролиться.

Помнится, Завета говорила ей, что в древности мужчины вообще к пролитию женской крови не допускались: во время родов к бане не приближались, к ежемесячно кровоточащим бабам не подходили, а невинности невесту лишал не жених или дружка, а большуха — пальцами или веретеном… Те времена давно прошли, а рассказы о них казались скорее сказками, чем былью. Хорошо, что сейчас не так, подумалось Вельмире.

Она порезала себе палец и мазнула кровью по белой простыне. А Ярослав, забрав у неё кинжал, отбросил его подальше и лёг, увлекая Вельмиру в свои объятия. Дело было уже совсем глубокой ночью, оба они устали после пира и всего прочего, поэтому уснули быстро, забыв обо всём.

А теперь… Конечно, мать ничего не увидит, но Невзора — женщина опытная, ей ли не отличить кровь из пальца от крови из… Вельмира краснела, прятала глаза, когда её одевали в рубаху — а у девушек, стоявших за спинами баб, уже были в руках все необходимые предметы женского убора, который сегодня ей впервые в жизни предстояло надеть. Впервые — и навсегда.

Но Невзора улыбалась, довольная. Сегодня она выглядела, казалось, ещё наряднее, чем вчера: яркие вышивки на белоснежной рубахе, тёмно-розовый убрус поверх рогатой кички, золото на очелье, три пары височных колец, что искрились серебром вместе с лунницей на бусах и обручьями. Даже княгиня Светорада оделась скромнее; Вельмире подумалось, будь её воля, она бы снова в печальные одежды облачилась, в белое платье и белый убрус вместо сегодняшнего жёлтого. И рогатой кички, равно как и красной понёвы она больше не носила.

Невзора подняла простыню, осмотрела пятно крови, которое за ночь высохло и стало цвета скорее коричневого, нежели красного. Показала простыню девкам и бабам — те кивнули, мол, видим всё, мы свидетельницы — честной была невеста.

Светорада тем временем приняла из их рук кувшин и два глиняных блюда, самых простых и старых, что не жалко, и по очереди разбила их об пол. Следом накидала немного соломы, а Невзора вручила Вельмире веник.

— Мети, мети хорошо да чище, люби, люби моего Ярослава пуще, — велела она с улыбкой.

Вельмира, в отличие от, наверное, многих княжон подметать умела — попробуй у Заветы не обучись, когда там ни челяди, ни прислуги… Поэтому подметала она на совесть, до последней соломинки, до последнего черепка; подметала в рубахе без пояса, босая, с распущенными, спутанными после сна волосами, как последняя рабыня… Невзора осталась довольна — прошла молодая жена испытание, можно ей, пока ещё незнамо кому, уже не девушке, но ещё и не женщине, заплетать две косы.

Вельмиру усадили на лавку. Принесли воду умыться, рушники, гребни… Невзора лично водила костяным гребнем по тёмно-русым волосам невестки: посторонним бабам доверять этот важнейший обычай она не хотела, Светорада бы из-за своей слепоты вряд ли смогла сделать всё ладно, а девкам такое совершать не положено. Расчесав волосы, сестра воеводы разделила их надвое и принялась плести. И вот тут уже Вельмире хотелось плакать и причитать: как ни рада, как ни счастлива она была выйти замуж, а с косой прощаться — жалко и тоскливо…

Невзора уложила обе косы вокруг головы, и одна из женщин торопливо подала ей льняной белый волосник. Он тут же как-то сжал голову Вельмире, и она закрыла глаза. Нет, было не больно, но как-то неудобно всё равно… А сейчас ещё и убрус будет… Мокошь, помоги!

Поверх волосника надели ещё и рогатую кичку с берестой — это была часть праздничного убора, в повседневности её носить необязательно, но сейчас, на второй день свадьбы, она совершенно необходима. Рожки из бересты, как считалось, способны были сделать женщину плодовитой под стать корове или козе. Поверх кички Невзора покрыла тонкий шёлковый платок насыщенного тёмно-червонного цвета, через который отчётливо проступали рожки. Она не стала обвязывать им шею Вельмиры, ибо было жарко, а завязала его сзади, на затылке. Сверху повязала тканое бело-золотое, украшенное ракушками очелье — не только с височными кольцами с семью лепестками, как это принято у победского племени, но и с шерстяными мохрами — они тут же защекотали щёки, и Вельмира невольно улыбнулась.

Девушки подали Невзоре новенькую понёву из плотной ярко-алой шерсти с чёрными полосками, длинный серый пояс с красными узорами в виде уток Мокоши, блестящие свежей кожей черевьи… Казалось, что сегодня Вельмиру одевали дольше, чем вчера, а ведь свадебное утро уже миновало! Но первое утро после свадьбы важно не меньше, может, даже больше: девушка стала женщиной, женой, и одежда у неё теперь особая, подобающая её новому положению.

В конце концов Светорада поднесла дочери до блеска начищенное медное блюдо.

— Посмотри на себя, доченька, — улыбнулась старая княгиня, но Вельмира не могла не заметить слёз в её невидящих глазах. И вновь стало жаль её до боли в груди… Вновь бедная мать остаётся одна — без мужа, без сыновей… Дочь, конечно, будет рядом, но всё же в другой семье, в чужом гнезде, птичка-кукушка… Ничего, скоро Вельмира ей внуков нарожает, будет Светораде счастье в её нелёгкой жизни — мальчики и девочки, будущие князья, воеводы, бояре, княгини, боярыни и жрицы.

Наконец Вельмира подняла взгляд и осмотрела своё отражение в блюде. Женский убор немного увеличивал её голову, а рожки смотрелись забавно, но в целом новый облик ей понравился. Она выглядела более статной, ибо тяжёлый убор невольно заставлял её постоянно следить за прямотой спины, и даже внушительной, как истинная княгиня. Говорят, за морем ромейские господа в знак своей власти на головах золотые венки носят… Вельмира лишь усмехалась, пытаясь представить это. Если какой-нибудь по золотым делам искусник возьмётся повторить ярилин венок из многочисленных цветов, трав и берёзовых ветвей, то работа у него займёт, наверное, годы. А несчастный государь ромейский будет потом это носить и охать от тяжести. Ничего, ей и бабьего платка с золотым очельем для свидетельства своей власти и силы хватит.

— Всё? — поторопила Невзора.

— Всё, — кивнула Светорада и украдкой смахнула выкатившуюся из слепых глаз слезу.

Она положила блюдо на скамью, подала Вельмире руку, призывая подняться, и подвела её к Невзоре. Тут же среди женщин началось какое-то шевеление: они возмущались, отшатывались, отходили к стенам, и вскоре сквозь их толпу к молодым пробрался воевода Мстивой. Видно было, что он изо всех сил старался придать себе наиболее нарядный и опрятный вид, но следы вчерашнего пира и похмелья давали о себе знать, правда, не на одежде, не на синем с ромейским шёлком кафтане и виднеющейся сквозь вырез белоснежной рубахе, а на лице. Поэтому, видимо, он чуть опоздал. Стало смешно: воевода, всегда такой серьёзный, суровый, разумный, сейчас напоминал нашалившего мальчугана. Невзора лишь покачала головой, взглянув на брата с укором, но Светорада, конечно, никаких огрехов в облике своего новоиспечённого родственника не увидела.

Она вложила руку Вельмиры в руки Невзоры и Мстивоя.

— Отдаю вам свою дочь, Вельмиру Богомиловну… — говорила княгиня громко, но голос её дрожал от слёз и волнения. — Прошу беречь и любить как родную. Будьте ей и свёкор со свекровью, и мать с отцом, и брат с сестрой.

— Принимаем. — В голосе Мстивоя слышалась хрипотца.

Вельмира поклонилась им и произнесла:

— Как матица неотделима от потолка, так я буду неотделима от семьи вашей… И от мужа моего.

Начался второй день пира, который должен был проходить в невестиной избе, поэтому во дворе воеводского дома уже готовили поезд, наряжали коней, украшая их гривы и вешая к повозкам колокольчики. Теперь молодые поедут вместе под весёлые песни, под перезвоны гуслей, под игры и смех… Наверняка и Добран уже проснулся, хоть и ночью он под окнами молодых защищал, а в свадебный поезд ему теперь первому входить. В доме княгини Светорады уже готовы кушанья и мёд, а по улицам города, почти каждую из которых поезжане объедут, чтобы показать всем, как хороша княжеская свадьба, уже ждут довольные люди с цветами в руках, с хмелем и берёзовыми ветвями.

Но сначала Невзора вывесит на заборе простыню с кровавым пятном, чтобы все могли убедиться: невеста была честной девушкой.