Хочешь не хочешь, но всё же придется
Видеть во снах черное солнце.
Мара стоит у тебя на пороге.
Севером правят тёмные Боги!
(Шунема — Севером правят тёмные Боги)
— Жива ли ваша княгиня молодая? — с улыбкой вопрошал воевода Мстивой, кланяясь в сторону печи.
Во многих свадебных песнях жениха и невесту называют князем и княгиней, но сегодня речь и правда шла о княгине. Вельмира наконец-то дождалась сватовства. Точнее, это скорее Ярослав дождался — он едва ли не сгорал от нетерпения всё время, пока она носила печальные одежды.
— Жива! — дружно отвечали княгиня Светорада и её брат, Светлояр, Вельмирин вуй.
Принимать сватов всегда должны были родители, но у невесты не было отца, и его место занял дядя по матери. Жил он в городке Чернозёмске, служил там посадником ещё при князе Богомиле, но в Воронец приехал на свадьбу племянницы, а заодно и войско привёл, как та приказала. Сегодня, в такой важный и торжественный день, на нём был красочный жёлтый кафтан, расшитый ромейским алым шёлком. На кожаном поясе с серебряными бляхами висели ножны с мечом. Так, пожалуй, достоин одеваться князь… Впрочем, и сваты, в том числе и Ярослав — тот, кому вправду суждено вот-вот стать князем, — выглядели не хуже. Мстивой в зелёном кафтане с золотистыми пуговицами и красном плаще с жёлтой шёлковой оторочкой лукаво улыбался.
Дождавшись ответа от родни невесты, он продолжил:
— А наш князь молодой остался в чистом поле,
Широком раздолье,
На вороных конях, на шелковых коврах,
Под белой березой.
На самом деле «князь молодой», конечно, был здесь — в волнении переминался с ноги на ногу чуть позади отца, потупив взор. Вельмира тоже старалась на него не смотреть. Она стояла у печи, словно невидимая. В княжеской избе собралось немало народу: семьи обеих сторон, соседи, бояре с жёнами… Но на невесту никто не смотрел, да и на жениха тоже. На сватовстве всё решали родители.
От беспокойства Вельмира почти не слушала слов обрядовых песен, хотя следовало слушать — ей тоже предстояло принять в них участие. Она переживала, хоть и понимала, что свадьба так или иначе произойдёт, а сватовство со сбором гостей, песнями, рукобитием и пропоем нужно лишь для того, чтобы соблюсти обычай. Настоящее сватовство состоялось в тот час, когда Вельмира вернулась в Воронец и зашла во двор к воеводе Мстивою, чтобы повидаться с Ярославом. Чтобы дать ему понять, что она — больше не жрица Марены, не будущая яга, живущая в заповедном лесу за рекой. Не холодная русалка, не навья душа, а живой человек, способный любить, вступать в брак и рожать детей.
Она то сжимала пальцами свою новую червонную понёву, то поправляла цветы на очелье. Каждый раз, поднимая руку, она невольно задевала золотые височные кольца с пятью «лепестками», и они гулко звенели, словно маленькие колокольчики. Это немного успокаивало.
— Приходится нам ударить по рукам, выпить мёду да слово дать крепкое, верное, — раздался вдруг голос Светлояра, и Вельмира встрепенулась — вот-вот настанет её черёд говорить.
Мстивой и Светлояр пожали руки. К Светораде челядинка тут же поднесла пирог на блюде; княгиня-мать приподняла пирог и разломила его на две части. Одну из них заберёт семья жениха, другая останется в доме невесты как залог того, что свадьба состоится, — а потом оба этих куска положат на свадебный стол.
Княгиня Светорада сегодня тоже выглядела под стать своему имени. Как недавно заметила Вельмира, понёву её мать почти не носила, но сегодня, в день важного для всего племени обряда, она сделала исключение. Бледно-жёлтая сорочка с лиловой отделкой на вороте и рукавах, две низки цветных стеклянных бус с серебряной подвеской-лунницей, звенящий оберег возле сердца, голубой шёлковый убрус и золотые кольца на червонном, расшитом золотом очелье… Синяя понёва без единой красной крапинки означала, что её обладательница больше не станет матерью детям. Вельмира сама носила такую, когда жила у Заветы. Светорада, правда, была ещё не так стара и вполне могла бы родить детей, но все понимали, что замуж она больше не выйдет. И дело даже не в её нежелании: зачем, если сама Вельмира вскоре подарит своему племени наследников-княжичей?
Светорада позвала гостей за стол, и невесте пришло время выходить из тени.
Она сделала шаг вперёд и запела:
— Ты родимая матушка!
У тебя сердце каменно,
Во булате сковано,
В укладку положено,
За тремя замками замкнуто…
Конечно, на самом деле Вельмира так не считала. Ей хотелось улыбаться от несоответствия слов этой песни её истинным чувствам.
Следом она обратилась к вую Светлояру:
— Батюшка ты мой, родимый ты мой,
Сходи выкупи меня…
Тут же сердце болезненно сжалось: она могла бы обращаться не к вую, а к родному отцу, если бы его не убил князь Судислав… Впрочем, будь отец жив, в ней, Вельмире, здесь не было бы нужды. Не стала бы она княгиней Воронца и всех победичей и замуж за Ярослава бы тоже не вышла. Осталась бы жить у Заветы в глухом лесу в избушке на курьих ножках. И никто бы её не сватал.
Но к отцу она всё-таки тоже обратится сегодня. После пира пойдёт за город, к кургану, и будет там петь особое причитание — причитание невесты-сироты.
— Доченька моя, родимая моя,
Они люди не таки,
Люди не таки, не рассудливые.
Денег не берут, нам уступу не дают…
У Светлояра были свои дети, в том числе и дочери — двоюродные сёстры Вельмиры. Они тоже были здесь, стояли в толпе девушек: красные понёвы, золотистые височные кольца и обручья, пёстрые очелья… Они сами были завидными невестами и, наверное, через год-два тоже будут вот так стоять и причитать, уговаривая отца не выдавать их замуж, как того требовал обычай.
Получив отказ от «отца», Вельмира обратилась к девушкам:
— Вы, голубушки подруженьки,
Вы лебедушки да белые,
Вы соседушки болезные!
Что вы долго снаряжалися?
Иль посылу дожидалися?
Невольно Вельмира взглянула на Заряну, стоявшую рядом с Мстивоем. В отличие от Ярослава, она своё присутствие никак не скрывала. Пожалуй, из всех девушек Заряна была единственной настоящей подругой Вельмиры — остальные, пришедшие на княжеское сватовство вместе с родителями, приходились ей просто хорошими знакомицами.
Родственницы и соседки вместе запели своё: начали уговаривать невесту, чтоб берегла себя и не надрывалась в своём плаче. Гости тем временем рассаживались за стол, и Вельмире следовало сесть во главе: по правую руку от неё села семья невесты, по левую — семья жениха. Рядом с ней оказался Мстивой, а левее Мстивоя — Ярослав, по-прежнему молчавший и смотревший в пол. Вельмира же не выдержала и бросила на него короткий взгляд. Она никак не могла дождаться, когда придёт его очередь петь и говорить. Не терпелось услышать его голос и внять тому, что он скажет ей как жених невесте.
А ей по-прежнему предстоит делать вид, что она не рада, укорять его, татя-разбойника, сокола — похитителя белой лебёдушки… Вновь стало смешно, но Вельмира не засмеялась — сдержалась, сохранив умеренно скорбное лицо.
Пир длился дотемна, и Вельмира устала. Стало душно, начинала болеть голова от этого шума и смеха, бесконечных песен, резкого запаха мёда и жареного мяса… Девушки то и дело запевали хвалу жениху, отмечая, как он «хорошохонек» и «пригожохонек». Сам же «князь молодой» не притрагивался ни к мёду, ни к ценнейшему ромейскому вину — с чего это вдруг?
Хвалили песнями и её, княгиню, белую лебёдушку, ягодку-землянику… Но она почти не вслушивалась. Поскорее бы пир подошёл к концу. В то же время страшно представить, каким будет свадебный пир — в два раза дольше и в десять раз многолюднее! На него же весь город, если не всё племя соберётся! Но лишь одному гостю она не была бы рада — дубянскому князю Судиславу.
А если он всё-таки нагрянет, и не как добрый гость, а как ворог — она его не с хлебом-солью встретит, а с мечом.
В конце концов, Вельмира и Ярослав встали, подошли к печи, раскланялись родителям… При этом они друг друга не касались — пока нельзя, по сути, сейчас они — чужие люди, по-хорошему — вообще незнакомые. Их осыпали хмелем и подсолнечными семечками, чествуя песнями; девушки смеялись, Ярик тоже сдержанно улыбался… Семечки путались в волосах Вельмиры, но она стояла недвижимая, будучи не в силах убрать ни одной. Хотелось, чтобы Ярик убрал. Чтобы он коснулся рукой её волос, вытряхнул оттуда семечки и хмель… Но нет, ещё рано. Они только-только просватаны, надо ждать свадьбу.
Наконец все гости разошлись. Челядинки принялись мести пол, убирать грязную посуду, ссыпать объедки в мешки, чтобы потом отдать собакам и курам… Вельмира ждала темноты. Ей предстояло под покровом наступающей ночи дойти до кургана. Задержавшаяся Заряна предлагала проводить, но Вельмира отказалась. Этот обряд ей следовало провести одной. Можно, конечно, пройти по городу до ворот с подругами, можно, чтобы они довели её до кургана и ушли с кладбища, оставив наедине с духами предков и могилами дедов… Но ей отчего-то не хотелось этого. Она бы, наверное, даже от помощи родной матери отказалась, если бы та не была почти полностью слепой и смогла бы сопроводить дочь.
И вот наконец солнце-Дажьбог вошёл в небесные врата, и Заря-Заряница закрыла их за ним, на мгновение лишь оставив небольшой просвет, чтобы на небо выбежали звёзды, дочери Хорсовы. Вельмира решительно встала. Перевязала очелье, поправила понёву и вышла из избы.
Идти по городу не страшно, страшнее — там, за частоколом, за воротами. Навь не дремлет; может, она и помнит, что Вельмира служит её госпоже Марене, но всё же по-прежнему опасна. Поэтому она сунула за пояс веточку засушенной пахучей полыни и привесила к бусам пару обережных рез. Небольшие серебряные бубенчики, подвешенные на цепочках к колечку на её рубахе, у самого сердца, предупреждающе звенели — это был один из самых сильных оберегов, своим звоном распугивающий любую потустороннюю силу.
Вспомнилась ночь, когда она шла к Воронцу узнать у нави, кто убил купца Ясновита… Правда, гадать и призывать слуг Марены тогда не пришлось. Но сегодня легко отделаться не получится: поплакать и попричитать у отцовской могилы ей необходимо так или иначе.
Она вышла из города и пошла к курганам. Княжеский — самый высокий, не заблудишься. Город уже засыпал, укрытый тёмно-серым ночным покрывалом. Звёзды светили тускло, и идти приходилось едва ли не на ощупь. Ветер слабо шевелил свежие листки на деревьях и нежную траву вдоль дороги. Вдалеке слышались звуки ночных птиц и волчий вой. Слава богам, что в лес идти не надо… Будучи ученицей жрицы, Вельмира ещё как-то могла взаимодействовать с лесными зверями: она не боялась ни волков, ни медведей, знала, что делать при встрече с ними на узкой лесной тропке… Они с Заветой часто оставляли угощение и для хозяина леса, понимая, что им может оказаться сам Велес, и для волков, слуг лешего, которого, как известно, тоже злить не стоит.
Но сейчас Вельмира боялась. Конечно, вряд ли волк выскочит из леса к городу, но всё-таки от далёкого воя ей было неуютно, мурашки побежали по коже, а внутри поселился потусторонний, странный холод, словно сердце сжала чья-то ледяная рука. Вельмира замерла на миг: обняла себя, покачала головой, стараясь прогнать страх прочь. Нечего бояться. Она идёт к могилам своих предков, которые защитят её, если навь вдруг решит, что служанка Марены ей больше не указ.
Наконец Вельмира дошла до курганов.
И тревога, и боязнь нави отчего-то тут же развеялись. Кладбище располагалась под холмом с истуканами богов, и под их покровительственными взглядами липкий страх испарялся. Да и сам курган… Будто не к могиле отца она пришла, а к нему самому, живому, будто он ждал её, раскрыв объятия, и улыбался… В последний раз Вельмира видела князя Богомила живым шесть лет назад, но отчего-то сейчас ясно вспомнила его облик, лицо, глаза… В год, когда она ушла к Завете, ему было не более тридцати пяти, но всё же выглядел он постарше — в тёмно-русых волосах, в густой бороде серебрилась проседь, вокруг глаз виднелись морщинки… Вельмира улыбнулась этим воспоминаниям и пошла вперёд — не к кургану, а к отцу, живому, настоящему… Поклонилась ему в пояс, как требовали и обычай, и вежливость.
Не сразу вспомнила, что нужно делать. Рухнула перед князем Богомилом на колени и запричитала тихо, боясь, что от звука её голоса он исчезнет:
— Вы повейте, ветры буйные,
Нанесите тучу черную!
Расступися, Мать Сыра Земля!
Расколися, доска гробовая!
Встань, проснись, родимый батюшка!
Несмело Вельмира подняла взгляд: отец улыбался. «Вот же я, — словно говорил он: конечно, наяву она не слышала его, но ясно представляла в мыслях его голос, низкий, чуть с хрипотцой, но при этом такой тёплый, такой ласковый… Как треск огня в очаге. — Встал, проснулся. Зачем зовёшь?»
— У меня, у красной девушки,
Нет родителя-батюшки…
Ты восстань, родимый батюшка!
Не прошу золота-серебра,
Я прошу благословеньица.
Голос устал от бесконечных песен и причитаний, что вылились из уст Вельмиры за этот день, но она упорно продолжала обращаться к отцу, который сейчас лежал в кургане… и который так ясно, как живой, стоял перед ней и ждал её слов и просьб.
Нужно было заканчивать: дело близилось к полночи, Вельмира устала
— Ох, родимый ты мой батюшка!
Благослови меня в путь-дорогу ехати,
В путь-дорогу, в чужую семеюшку…
И в тот же миг, когда впервые за день искренние слёзы появились на её глазах, она ощутила холодное, невесомое прикосновение к своему лбу. Не посмела поднять взгляда, но поняла, что это отец, призванный из Вырея на мгновение её причитаниями, всё-таки внял её мольбам и дал ей своё благословение.
Вельмира стояла на коленях, считая удары сердца: когда досчитала до тридцати, тихо встала и огляделась. Кромешную полуночную темноту еле-еле разрезал свет слабых звёзд, Хорсовых дочерей — что-то ленятся они сегодня, светить в полную силу не хотят… Тоже устали, видать. Пусть хоть ночку отдохнут. И ей тоже пора бы.
Она так и не смогла прекратить плакать. Весь этот день ей было весело, и с трудом она сдерживала смех, когда причитала, не всерьёз прося родню не выдавать её замуж, не отправлять в чужой род. А теперь… Душа отца предстала перед ней, он смотрел на неё выжидательно, а в конце выполнил просьбу и благословил на брак. И это не могло не всколыхнуть её душу. Если бы отец не умер, Вельмира бы не стала княгиней и невестой… Можно сказать, он отдал свою жизнь, чтобы могла жить она. Жить полной жизнью обычного человека, а не яги-отшельницы.
Чтобы она была счастлива.
Вельмира пошла назад, к городу, оставляя кладбище позади. Однако ощущение, будто за ней кто-то следит, всё ещё не покидало её. Тело било дрожью, слёзы непрестанно текли из глаз, а теперь ещё и вернулся страх. Он окутал её душу, заставлял трястись и то и дело оглядываться… Однако образ отца она больше не видела.
Поэтому Вельмира прикоснулась к оберегу на шее и, смахнув со щеки очередную слезу, взмолилась Марене. Матушка, госпожа, отгони от меня слуг своих тёмных, пусть не трогают, пусть зла не делают… Я же им как сестра родная, я же своя! Я же сама тебе долгих шесть лет служила, а как срок придёт, так дочь на службу отдам…
Вельмира замерла, шевеля губами и плача. Ночь была тихой, и даже волки в далёком лесу замолкли, но вдруг в этой тишине раздался звонкий голос:
— Велька!
Она аж подпрыгнула — боги дали сил не закричать. Да и не получилось бы: после целого дня песен и причитаний голос охрип. Захотелось сжаться, упасть за землю, закрыть голову… Но понимание, что голос был до боли знакомым, позволило ей взять себя в руки.
— Я тебя напугал? Прости.
Со стороны города к ней приближался Ярослав.
Вельмира с облегчением выдохнула, однако плакать не перестала — не получалось, слёзы лились против её воли, и руки по-прежнему тряслись, и колени дрожали… Она отвернулась, чтобы Ярик не увидел её слёз, но он подошёл слишком близко и уже явно их заметил.
Хотелось его обругать, накричать на него, упрекнуть, что он посреди ночи, в темноте и тишине ходит тут… Что он вообще здесь забыл?
Но Вельмира ни слова не смогла вымолвить: подстрекаемые испугом, слёзы душили ей горло и не давали даже вдоха сделать.
Ярик приобнял её за плечи, коснулся рукой мокрой щеки, заставив всё-таки посмотреть на него.
— Ты чего плачешь? — как-то строго спросил он. — Из-за меня? Ну прости, я просто решил встретить тебя, ночь же, вдруг что…
— Нет, — покачала головой Вельмира, шмыгая носом. — Не из-за тебя, но… Весь день я причитала — и ничего, а тут к кургану отца пошла… — И вновь она разрыдалась, чувствуя, что ноги уже почти не держат от слабости… Поэтому пришлось ухватиться за локоть Ярика и уткнуться лицом в его плечо.
Через мгновение она почувствовала, как он погладил её по затылку. Говорить ничего не стал — видимо, и не знал, что сказать, не привык плачущих девушек утешать… Но Вельмиру и не надо было утешать. Она не чувствовала ни горя, ни досады… да и страха уже не чувствовала. Как только Ярик появился на дороге к Воронцу, она перестала бояться. Не боялась ни волков в лесу, ни нави, летающей под ночным покрывалом Марены, ни туманного будущего, которое сулило не то войну с князем Судиславом, не то что-то хуже…
Вельмира с трудом подняла голову. Даже в темноте глаза Ярослава ярко зеленели, и смотрел он с тревогой, словно ей угрожала опасность.
— Ладушка моя, и что же тебя опечалило? — Голос его зазвучал совсем тихо, почти шёпотом. — Замуж передумала выходить? Не хочешь?
Как ни странно, обиды в этих словах не было, напротив: Ярослав будто уже смирился с её возможным отказом и нежеланием связывать с ним свою жизнь.
И это заставило Вельмиру слабо улыбнуться.
Она решила не рассказывать ему о своём видении, что средь курганов ей явился дух её отца, что он благословил её коротким прикосновением ко лбу… Мало ли, вдруг напугает, и уже сам Ярослав, подумав, что его невеста сошла с ума, решит отменить свадьбу?
— Нет, — покачала головой Вельмира, касаясь пальцами его лица. — Ничего я не передумала.
— Но…
Она не дала ему договорить, приложив палец к его губам. Подумала, что он сейчас отстранится, перестанет её обнимать, а ей так этого не хотелось… Всю ночь бы простояла здесь с ним, цепляясь за его плечи и смотря в его глаза.
Но Ярослав не отстранился, а как-то странно улыбнулся — лёгкое движение губ заставило её убрать палец. Думалось, что ближе к нему быть уже невозможно… Но, когда Ярик осторожно, даже как-то несмело прикоснулся губами к её губам, Вельмира поняла, что возможно всё.
Вельмира сидела за пиршественным столом, накрытом белой скатертью без вышивок и узоров. Да и еды на нём не было никакой, лишь обглоданные кости, надкушенные чёрствые корки хлеба и лужицы пролитого мёда давали понять, что недавно здесь проходил пир.
Девушка оглянулась — вокруг не было никого, но откуда-то из углов или из-за окошка слышалась песня, которую обычно пели подруги невесты, увидев свадебный поезд жениха:
— Не было ветру, не было ветру —
Вдруг навеяло.
Не было гостей, не было гостей —
Вдруг наехали.
Её затрясло от ужаса: кто может это петь, если в избе пусто?
И вообще… чья это изба? Где она?
Всё вокруг словно нашёптывало, намекало: ей тут не рады. Холодная, пустая изба, покинутый свадебный стол, с которого никто не убрал объедки… И она, Вельмира, совсем одна. С распущенными волосами, в ярко-красной понёве и с венком из свежих цветов на голове — невеста.
Но где жених, где дружка, где гости?
— Не было ветру, не было ветру —
Вдруг навеяло.
Не было гостей, не было гостей —
Вдруг наехали.
И тут дверь открылась.
Вельмира резко встала, ощутив, как холодный ветер влетает в избу, занося внутрь коричневые сухие листья и колючие ледяные снежинки. Но откуда? Сейчас же лето, день Ярилин недавно был… Вельмире захотелось броситься прочь, но выход был один — через дверь, откуда дуло так, что идти против ветра было попросту невозможно. Вот она и замерла у стола, сжав пальцами край белоснежной печальной скатерти.
В избу вошёл человек с мечом, а за ним влетел целый рой теней. Они казались полупрозрачными, бесплотными, но у каждой из них тоже был меч. Клинки сверкали угрожающе, а с меча возглавляющего войско теней человека — единственного, кто тенью как раз не был — капала кровь.
Вельмира не видела лица этого человека — оно было каким-то расплывчатым, затенённым, равно как и волосы, и шея… Ниже сверкала серая тяжёлая кольчуга, а внизу алели степняцкие черевьи с высокой голенью — сапоги. У некоторых знатных и богатых людей в Воронце тоже такие были.
Вельмира сразу поняла — это князь Судислав. Она никогда не видела этого человека, даже не представляла, каков он… Наверняка воевода Мстивой, да и Ярослав тоже знали его в лицо, хотя бы видели издалека, но ей и не приходило в голову спрашивать, как он выглядит. Однако сейчас она чётко знала, ведала — это он. Судислав Ратимирович, князь дубян, владыка Верхнереченска… Да и не только его. Он и летичей себе подчинил, и берестян. Вот на победичей теперь глядит…
Вельмира попятилась, но уперлась спиной в бревенчатую стену и поняла, что бежать некуда. Тени заполнили избу, а Судислав, опустив голову и пряча лицо, подходил к ней всё ближе. Всё опаснее выглядел его меч, чьё остриё покрывала густая кровь… «Кровь моего отца!» — поняла Вельмира. Судислав убил князя Богомила, и вот пришла её очередь.
Был бы у неё меч… Да, она, как и любая женщина, не умела им пользоваться, но, когда на вече меч Ярослава оказался в её руках, бояре и дружина мигом поняли, что уступать отцовский престол она никому не собирается. Может, и на Судислава этот довод подействовал бы… Да нет, он скорее бы рассмеялся.
Осознав, что, помимо праздничных бус, подвесок и обережных рез, на её шее висит отцовская княжеская гривна, Вельмира прикоснулась к ней кончиками пальцев. И, закрыв глаза, тихонько зашептала заговор, которому её учила Завета:
— Мара полнощна, матушка кощна, Мара-Марена, матушка гневна, за реку ходила, души водила к морю-океану, к острову Буяну, к камню Латырю…
Но навь, прислужница Марены, её не слушалась. Уж не она это, став разномастными тенями, сейчас сопровождает князя Судислава? Уж не предала ли навь Вельмиру?
Поняв, что божественная покровительница её не услышит, девушка прочистила горло и пронзительно вскрикнула:
— Ярослав!
Но услышал её не жених, а ворог. Князь Судислав поднял голову, правда, лица его Вельмира всё-таки не увидела — оно было заволочено мглой, лишь два глаза горели пронзительным золотом.
— Не ходи, свет Вельмирушка, за Ярослава Мстивоеча, — зашептали тени вокруг Судислава, — пойди за Судислава Ратимировича, ясна сокола!
Что это значит? Вельмира округлила глаза от ужаса. У князя верхнереченского же есть жена…
— У вас товар, у нас купец, — шептали тени, — он богат человек — богаче нетути! Он удал человек — удалее нетути!
— Нет! — вскрикнула Вельмира, чувствуя, что голос начинает пробиваться, освобождаясь от плена хрипоты. — Нет, я не пойду! Ярослав!
Ярослав не отзывался, а князь Судислав не отступал. Вот уже острие его клинка коснулось её груди, точнее, отцовской гривны… Вельмира зажмурилась, готовая завизжать — от страха, от ужаса перед смертью, и плевать, что там, за гранью, она встретит свою наставницу Марену… Та предала её, не услышала её молитв, а навьи слуги её переметнулись в войско ворога.
Но когда она почувствовала на груди холод меча, то всё вокруг стремительно развеялось. Исчезла пустая тёмная изба, исчез стол с объедками… Исчез Судислав вместе со своим мечом, и предательские тени нави тоже исчезли.
Вельмира открыла глаза и поняла, что сидит на своей лежанке, что одеяло сползло с неё на пол, а простыня сбилась и опутала её ноги. И не было на княгине ни гривны, ни свадебного венка, ни праздничной понёвы — лишь ночная сорочка из некрашеного льна.
Так ей всё приснилось?
Боги, боги, это просто сон! Вельмире захотелось засмеяться от счастья, но она сдержала себя — ещё мать разбудит и челядь… Судя по всему, ночь пока не отступила: за окошком было темно, лишь слабая светлая полоска небокрая светилась бледно-розовым — то Заря-Заряница постепенно просыпалась, готовилась открывать небесные врата, чтобы солнце-Дажьбог вышел на небо, осветил и согрел мир.
Вельмира подняла одеяло, расправила простыню и легла, уткнувшись лицом в подушку. Да, это просто сон, но… Вдруг он вещий? Вдруг боги хотят её о чём-то предупредить? Марена на что-то намекает?
Но обдумать это Вельмира не успела — она снова провалилась в сон, вспомнив лишь, что настал день её свадьбы.