Strangelove — ULTRA

Проблема с планом Люси заключалась в том, что Стью Макларен назвал его преступлением еще до того, как она закончила объяснять. Он сидел напротив нее в мастерской Фрэнка, листал распечатки с таким выражением, будто надеялся обнаружить между банковскими переводами хотя бы одну законную идею, и чем дольше Люси рассказывала, тем мрачнее становился. Когда она дошла до той части, где Лоренцо следовало ненавязчиво сообщить, что «Лаванда» пережила пожар или существует еще одна копия архива, Стью положил бумаги на стол.

— Нет. И прежде чем ты начнешь объяснять, что я не дослушал: я уже понял, к чему ты ведешь. Ты предлагаешь уведомить человека, который, возможно, пытался сжечь твой дом вместе с бабушкой, что у тебя есть документы, способные его посадить, а потом лично появиться там, где он сможет их забрать. Все, что идет после этого, уже не план, Лю. Это самоубийство, накинувшее плащ и притворившееся планом.

Эл, сидевшая на соседнем табурете с кофе, одобрительно заметила, что часть с плащом ей понравилась, особенно если дисциплинарное слушание Макларена по этому происшествию будет открытым для публики. Стью попросил ее хотя бы пять минут не помогать, на что бабушка напомнила, что несколько дней официально считалась мертвой и потому имеет право на небольшой отпуск от общественной ответственности.

Люси переждала их перепалку и снова посмотрела на бумаги. На столе уже не помещались заметки о Лоренцо, Моретти, Бьянки, старых компаниях, копия самого федерального дела и вырезка из газеты Фрэнка, где нашлась фотография Артура, чье имя оставалось единственным элементом схемы, который они не могли приколоть к доске ничем прочнее подозрений. В мастерской все это выглядело почти убедительно. В кабинете прокурора превратилось бы в странный набор фактов и рассказ слепой женщины о мужчине, который среди ночи имел несчастье ответить на телефон собственным именем.

— Именно поэтому нам нужно, чтобы кто-нибудь из них сделал сейчас что-нибудь криминальное и наказуемое. Не отдавать настоящую «Лаванду», а заставить их поверить, что после пожара осталась еще одна копия и завтра я собираюсь передать ее федералам.

Стью посмотрел на нее поверх листов.

— И каким образом ты собираешься заставить Лоренцо это узнать, не отправляя ему приглашение с золотым тиснением?

Ответил Генри. До этого он стоял у края верстака и почти не вмешивался, но теперь взял один из листов, пробежал взглядом несколько строк и спокойно сказал, что в подобных кругах гораздо надежнее прямого сообщения работает информация, которую собеседник считает случайно добытой, а лучше купленной. Несколько посредников, через которых проходили переговоры по бывшим активам Моретти, все еще поддерживали контакты одновременно с его стороной и с людьми Лоренцо. Достаточно было одному из них услышать слухи.

— И ты уверен, что он передаст дальше? — спросила Люси.

— Я уверен, что он продаст информацию дальше. Это значительно надежнее.

Стью некоторое время смотрел на него, после чего сообщил, что именно подобные фразы заставляют его сожалеть об отсутствии отдельной уголовной статьи за манеру вести дела. Генри принял замечание с достоинством человека, которого оскорбляли значительно изобретательнее, а Люси подвинула ближе рекламный флаер о закрытом предпоказе выставки современного искусства в переоборудованном почтовом терминале на Манхэттене.

Через два дня там собиралась половина нью-йоркского светского общества. В списке приглашенных значились: Лоренцо, несколько людей Бьянки и Артур в качестве представителя министерства, которое предоставило финансирование проекту.

Генри приглашение получил еще месяц назад и, разумеется, не собирался идти, потому что однажды уже провел сорок минут перед инсталляцией из пластиковых бутылок, прежде чем ему сообщили, что это запас воды для персонала.

Стью все еще выглядел так, словно собирался наложить на весь этот план судебный запрет, но логика приманки ему уже нравилась несколько больше. Информация должна была уйти только через один контролируемый канал. На флешке-приманке оставят небольшую часть настоящего архива и набор бесполезных файлов. Стью сам договорится с охраной выставочного центра о доступе к внешним камерам и служебным входам, а Блэйз останется внутри на расстоянии, минимальном для поддержки.

Настоящая «Лаванда» вообще не покинет пакет для улик.

— И если хоть один из вас решит импровизировать, я прекращаю все немедленно, — закончил Макларен, переводя взгляд с Люси на Генри.

Генри слегка склонил голову.

— Разумно.

— Не поддакивайте мне. Вы выглядите подозрительно.

— Детектив, я лишь пытаюсь наладить наши отношения.

— Не стоит.

— Никогда не понимала, почему мужчины тратят столько времени на ухаживания, когда можно просто подраться и выбрать победителя, — добавила Эл и поставила стакан на верстак

Люси посмотрела на Генри и протянула ему флаер выставки.

— Вот туда мы и пойдем.

Стью закрыл лицо ладонью.

Кольцо Люси надела последним.

До него было платье — лавандовое, разумеется. Оно приехало утром в длинной коробке без записки, потому что Генри Сноу, видимо, считал совершенно нормальным присылать женщине платье стоимостью с подержанную машину и не сопровождать это даже коротким объяснением. Впрочем, объяснение ему и не требовалось. Люси узнала отправителя еще до того, как сняла крышку: по коробке, по тонкой бумаге внутри и по тому, как платье лежало, будто его не доставляли через половину Манхэттена, а несколько часов уговаривали не мяться.

Она собиралась надеть другое. Черное висело на дверце шкафа Джессики и прекрасно подходило для вечера, на котором Люси планировала приманить человека, подозреваемого в поджоге ее дома, фальшивой копией компрометирующего архива. Практичное, неброское и, судя по ткани, способное пережить химчистку. После последних недель Люси начала оценивать вечерние платья примерно по тем же критериям, что рабочие комбинезоны.

Лавандовое не обладало ни одним из этих достоинств.

Люси надела его.

Ткань скользнула по коже и легла настолько точно, что это немного раздражало. Генри каким-то образом знал ее размер, хотя Люси совершенно точно никогда его не называла, и этот факт следовало добавить к длинному списку вещей, которые в нормальных отношениях вызвали бы серьезный разговор, а в отношениях с Генри Сноу едва дотягивали до первой десятки.

Спереди платье выглядело почти сдержанным: мягкий лавандовый цвет, длинные узкие рукава до запястий, чистая линия горловины, талия без лишних деталей. Люси уже собиралась признать, что Генри неожиданно проявил вкус и умеренность, когда повернулась к зеркалу боком.

Спины у платья практически не было.

Вырез начинался у лопаток и уходил вниз двумя безупречными линиями, оставляя кожу открытой почти до поясницы, где ткань снова собиралась на талии и мягко падала к ногам. Никаких страз, вышивки или деталей, которые требовали отдельного разрешения на ввоз. Только дорогая ткань, идеальный крой и довольно наглое доказательство того, что Генри прекрасно представлял, как она будет выглядеть, когда выбирал платье.

Люси повернулась обратно. Спереди на нее смотрела вполне приличная женщина, которую можно было привести на закрытую выставку современного искусства и представить министру финансов.

Она снова посмотрела через плечо.

Сзади начинались проблемы.

— Ненавижу тебя, — сообщила Люси отсутствующему Генри.

Отражение ей не поверило.

С кулоном вышло еще хуже. Маленькая коробочка лежала на туалетном столике Джессики, и Люси почти закрыла ее обратно, когда увидела знакомую цепочку. Кулон Генри подарил ей задолго до кольца, еще тогда, когда их отношения официально не имели никакого отношения к помолвке и уже начинали иметь слишком много отношения ко всему остальному. Она провела пальцем по металлу, вспомнила тот вечер и все-таки застегнула цепочку. Украшение легло между ключицами, и теперь в зеркале стало слишком много человека, о котором она последние два дня пыталась не думать.

Туфли хотя бы не требовали эмоционального анализа. Они были потрясающими. И неприлично дорогими. Люси достала их из коробки, зачем-то посмотрела на ценник, который не выбросила, и решила, что после знакомства с Генри ее представления о допустимой стоимости обуви подверглись необратимой нравственной деградации. Каблук был выше, чем она обычно носила, кожа мягче, чем имела право быть у предмета, которым ходят по нью-йоркскому асфальту, а на ноге они выглядели настолько хорошо, что Люси была готова пересмотреть некоторые взгляды на капитализм.

— Инвестиция, — сказала она самой себе и прошлась до зеркала.

Лавандовое платье. Кулон Генри. Туфли, которые стоили больше, чем когда-то весь ее приличный гардероб.

И голая левая рука.

Вот здесь оправдания закончились.

Кольцо лежало в маленьком кармане сумки вместе с ключом от квартиры Джессики, старой помадой и чеком из аптеки, который Люси все никак не выбрасывала. Она достала его, положила на ладонь и некоторое время просто смотрела на камень.

Шутка не придумалась.

Последние два дня Люси прекрасно обходилась без окончательных решений. Эл была жива, и вместе с облегчением исчезла самая страшная часть того, что она бросила Генри в лицо на кухне Джессики. Остальное осталось. Маттео все еще был мертв. Он спрятал «Лаванду» в ее одежде, снова решил за нее, что именно считается безопасностью, а что — допустимым риском. Ни одна из этих вещей не стала меньше только потому, что Эл появилась на собственных поминках в леопардовом халате.

Люси все еще злилась.

Просто теперь злость перестала помогать.

Без нее осталось то, что обнаружилось еще в мастерской Фрэнка, когда Генри стоял у дальнего края верстака и не приближался без необходимости. Она скучала.

По нему, а не по машине с водителем, ресторанам, квартире на Манхэттене или тому абсурдному удобству, с которым Генри мог решить проблему, обычно создав по дороге еще две. Люси скучала по его голосу утром. По сухому «мисс Спринг», когда она особенно сильно действовала ему на нервы. По совершенно серьезному лицу, с которым он выслушивал ее рассуждения о пятнах крови, средствах для плиток и чужих коврах. По тому, как автоматически оказывался с внешней стороны тротуара. По его запаху, когда она засыпала рядом. По той редкой улыбке, которую каждый раз хотелось вызвать еще раз.

По тому, как он смотрел на нее.

Даже по вещам, за которые хотелось ударить его чем-нибудь тяжелым, она тоже скучала, и это было настолько унизительно, что Люси решила никогда в таком не признаваться Эл.

Она повернула кольцо на ладони.

С ним все было еще глупее, чем с платьем и кулоном. Кулон Генри подарил ей сам, без контракта и зрителей. Платье прислал сегодня. А кольцо вообще появилось потому, что на Саратоге им понадобилась помолвка, в которую должны были поверить люди за соседними столами.

Люси тогда поверила меньше всех.

По крайней мере, ей так казалось.

Она вспомнила Генри на одном колене, собственное желание придушить его прямо перед Бьянки и то, как быстро весь ипподром принял их за настоящую пару. Потом были аплодисменты, шампанское, его рука у нее на спине и кольцо, которое почему-то очень быстро перестало ощущаться чужим.

Вот это сейчас раздражало.

Можно было продолжать называть все это привязанностью, привычкой, сексом, последствиями нескольких недель хронического стресса или временным помутнением рассудка после слишком близкого знакомства с организованной преступностью. Люси перебрала варианты и поняла, что занимается ровно тем же, чем на работе, когда клиент просит попробовать еще одно средство на пятне, которое уже однозначно не вывести.

Это пятно уже ничем не стереть.

Люси любила Генри Сноу.

Она замерла с кольцом между пальцами.

Вот, значит, что это было.

Не Саратога. Не контракт. Не секс в Роттердаме и Париже и не кольцо за сумму, которую Люси по-прежнему предпочитала не знать. Даже не тот момент, когда Генри убил человека, защищая ее, потому что именно с этим она пока совершенно не понимала, как жить. Все началось раньше — где-то между первым кофе в утро их знакомства и первым трупом.

И все ее воспоминания об их моментах означали слишком очевидную вещь.

Она любила его уже какое-то время.

Просто до сегодняшнего вечера очень успешно называла это иначе.

— Черт, — тихо сказала Люси.

Вот это уже звучало правдоподобнее.

Любовь, как выяснилось, ничего не решила. Это было даже немного возмутительно. Генри не стал менее виноватым, Маттео — менее мертвым, а их последняя ссора не исчезла только потому, что Люси наконец разобралась в собственных чувствах.

Но теперь хотя бы стало понятно, почему она все еще стояла здесь в вещах, которые он ей прислал.

И почему последние две минуты держала кольцо вместо того, чтобы убрать его обратно в сумку.

Люси надела его.

Камень коротко поймал свет. Она повертела рукой, привыкая к знакомому весу, потом взяла клатч и пошла к двери. Объяснять Генри, что именно это означает, она пока не собиралась.

Пусть в этот раз сам подумает.

Генри в темном костюме ждал возле машины и застегивал пиджак. Услышав ее шаги, он поднял голову. Его взгляд скользнул по платью, задержался на талии, поднялся к кулону. Лицо почти не изменилось, только пальцы так и остались на незастегнутой пуговице, и Люси уже собиралась поздравить себя с маленькой победой, когда подошла ближе и прошла мимо него к открытой двери машины.

За спиной было тихо.

Люси взялась за край двери и обернулась. Генри смотрел на нее. Точнее, мгновение назад совершенно точно смотрел на ее спину. Теперь взгляд снова находился там, где приличному человеку полагалось его держать, а лицо выражало безупречную британскую невозмутимость, которой Люси давно перестала верить.

— Что?

— Ничего.

— Сноу.

Генри медленно выдохнул и закончил наконец с пиджаком.

— Я пытаюсь вспомнить, насколько хорошо представлял конструкцию этого платья на вас, когда его выбирал.

Люси повернулась чуть сильнее, прекрасно понимая, что делает.

— И?

На этот раз его взгляд опустился совершенно сознательно.

— Представлял.

Вот за это она его и любила.

Мысль пришла уже без сопротивления, почти буднично, и Люси едва не рассмеялась от того, сколько времени потратила на борьбу с тремя словами, которые после первого признания самой себе вдруг перестали казаться катастрофой.

Генри подошел и открыл дверь шире. Теперь он оказался так близко, что Люси почувствовала знакомый запах мяты и табака, но все же не приблизился настолько, чтобы коснуться ее без разрешения. Его взгляд снова прошел по платью, остановился на кулоне, и что-то в лице изменилось.

— Вы сохранили его.

Люси опустила глаза на украшение.

— Я много чего сохранила.

Только тогда Генри увидел кольцо.

Все остальное исчезло с его лица так быстро, что Люси перестала улыбаться. Он не спросил, зачем она его надела, не напомнил, что кольцо изначально было частью их фиктивной помолвки, не попытался превратить его возвращение в обещание, которого Люси пока не давала. Просто посмотрел сначала на ее руку, потом ей в лицо.

И ждал.

Люси первой протянула руку. Не демонстративно и не как ответ на невысказанный вопрос — просто положила пальцы в его ладонь, когда Генри помогал ей сесть в машину. Его большой палец скользнул по костяшкам и остановился прямо на кольце.

Люси могла убрать руку.

Не убрала.

Вместо этого чуть повернула ладонь, и их пальцы переплелись.

На этот раз Генри посмотрел прямо на нее.

— Люси.

Одно слово.

Без «мисс Спринг».

Она почувствовала, как сердце предательски ударило у самого горла, и решила, что одного признания в любви самой себе на сегодня с нее довольно.

— Не порть момент.

Угол его рта дрогнул.

— Я не посмею.

Он поднес ее руку к губам и поцеловал пальцы. Без театральности и без привычной уверенности человека, который заранее знает, чем закончится вечер.

Люси позволила.

Потом Генри отпустил ее и закрыл дверь. Когда он обошел машину и сел рядом, между ними осталось несколько дюймов темной кожи сиденья. Последние два дня это расстояние казалось огромным.

Теперь Люси сама подвинулась ближе.

Совсем немного.

Генри посмотрел на нее, но ничего не спросил, только положил руку между ними ладонью вверх. Люси без раздумий накрыла ее своей.

Впервые за последние дни молчание не давило.