Mazzy Star — Look On Down From The Bridge

Утро похорон началось с дождя. Не с красивого киношного ливня, который превращает кладбище в черно-белую открытку и заставляет всех выглядеть трагичнее, чем они есть, а с мелкой нью-йоркской моросью, от которой волосы пушились, туфли промокали по краям, а зонт приходилось держать даже тогда, когда казалось, что дождь уже закончился.

Люси возненавидела его почти сразу.

Она стояла у входа в небольшой похоронный зал в Квинсе и смотрела, как люди приходят прощаться с женщиной, которую никто официально не признал мертвой. Тела не было. Гроба тоже. Женщина из похоронного бюро несколько раз называла происходящее поминальной церемонией, объясняла разницу и осторожно предлагала Люси использовать то же слово, но от правильной терминологии внутри ничего не менялось. Для Люси это были похороны, потому что последние три дня она занималась именно тем, чем занимаются люди перед похоронами: выбирала фотографию, музыку, цветы, обзванивала знакомых и пыталась понять, что положено говорить о человеке, которого отказываешься считать мертвым.

На стойке возле входа стояла фотография Эл.

Это оказался единственный снимок, который Люси смогла найти в облаке после пожара и который одновременно отвечал трем условиям: бабушка была одна, не курила и не показывала фотографу средний палец. Фотографии исполнилось лет пять. Эл сидела на крыльце в огромных очках-авиаторах и темном платье, волосы были непривычно аккуратно уложены, а выражение лица ясно сообщало, что фотографу осталось секунд десять до того, как его пошлют к черту.

Люси решила, что сойдет.

Теперь она не была уверена.

— Она здесь выглядит так, будто уже умерла и крайне этим недовольна, — заметила Джессика, остановившись рядом. — Не хочу критиковать организацию в такой ответственный момент, но для рекламы загробной жизни снимок довольно слабый.

Джессика пришла в черном платье до колен, тяжелых ботинках и с рыжими волосами, которые дождь успел превратить в последствия небольшого взрыва. В руках она держала два стакана кофе и бумажный пакет, от которого пахло выпечкой.

Люси снова посмотрела на фотографию.

— Это лучшее, что осталось.

— Тогда остальные должны были быть прекрасны. На этом у нее лицо женщины, которая только что обнаружила, что ей подали растворимый кофе. Впрочем, если фотограф действительно это сделал, я снимаю все претензии. Он сам виноват.

— Возможно, так и было.

Джессика протянула ей один из стаканов и пакет.

— Я принесла еду. Не спрашивай какую, я выбирала по принципу «то, что можно проглотить, не заметив». Можешь сегодня вообще ничего не есть, я не собираюсь стоять над тобой с ложкой и изображать заботливую мать, но пакет все равно оставлю. Если к вечеру там заведется новая форма жизни, это уже будет твоя ответственность.

Люси взяла кофе, но пить не стала. За последние несколько дней она выяснила, что люди после чужой смерти делятся на две категории. Первые приносили еду, потому что не знали, что еще можно принести человеку, у которого сгорел дом и пропала бабушка. Вторые спрашивали, чем помочь, а потом становились совершенно беспомощными, когда Люси действительно называла что-нибудь конкретное.

Джессика относилась к третьей категории. Она сама решала, что нужно, приносила это и не требовала благодарности.

— Спасибо.

— Не начинай. Я совершенно не готова быть хорошим человеком до полудня, а после полудня у меня другие планы.

Уголок рта Люси дрогнул.

Этого Джессике оказалось достаточно.

Люди продолжали приходить.

Соседи с их улицы. Женщины из ближайшего магазина, которые годами спорили с Эл о ценах на сигареты. Владелец маленькой итальянской пекарни, где бабушка регулярно требовала скидку «за возраст, слепоту и безупречную преданность углеводам». Кто-то из старых знакомых, о существовании которых Люси узнала только три дня назад. Несколько человек называли Эл Элеонорой, и это каждый раз звучало настолько неправильно, что Люси хотелось вмешаться и объяснить: никакой Элеоноры здесь не хоронят. Элеонора могла носить жемчуг, разводить розы и говорить соседям «доброе утро». Эл курила на кухне под вытяжкой, собирала мебель вслепую и считала приличия разновидностью добровольного ограничения свободы.

Стью приехал без формы. Темный костюм сидел на нем непривычно хорошо, что в любой другой день Люси обязательно отметила бы вслух, но сегодня она просто позволила ему себя обнять. Он не сказал, что все будет хорошо, не предложил держаться и не сообщил, что Эл теперь в лучшем месте, за что немедленно заслужил отдельную благодарность. Просто постоял рядом несколько секунд, держа ее чуть крепче обычного, а потом спросил, нужно ли что-нибудь сделать.

Люси покачала головой.

— Тогда я буду внутри. И если кто-нибудь скажет тебе, что на все воля божья, дай знак. У меня значок, плохое настроение и очень гибкое представление о нарушении общественного порядка.

Люси тихо выдохнула что-то похожее на смех и отпустила его.

Фрэнк появился минут через десять. Сухопарый, чуть сутулый, в старом черном пальто, которое явно пережило больше похорон, чем большая часть присутствующих, и с металлической фляжкой во внутреннем кармане. Часовой лупы сегодня не было, зато толстые очки для чтения сидели на носу.

Он остановился перед фотографией Эл, посмотрел на нее и недовольно поморщился.

— Паршивый снимок.

Джессика кашлянула в стакан.

Люси закрыла глаза.

— Доброе утро, Фрэнк.

— Я серьезно, девочка. Она здесь похожа на председателя комиссии по борьбе с проституцией. У меня в мастерской есть фотография получше: там она держит бутылку бурбона и сидит на капоте чужого «Бьюика». Правда, владелец потом хотел вызвать полицию, но это уже совершенно другая история.

— Почему я никогда ее не видела?

— Потому что Эл пригрозила сломать мне вторую руку, если я кому-нибудь покажу. Первую она уже ломала, так что я привык уважать аргументы, подкрепленные статистикой.

Фрэнк сунул руку во внутренний карман и протянул Люси фляжку.

— Бурбон. Хороший я не принес, потому что после второго стакана твоя бабка все равно не чувствует разницы.

Люси взяла фляжку и впервые за утро улыбнулась по-настоящему.

— Она всегда говорила, что после второго стакана хороший бурбон становится пустой тратой денег.

— Именно поэтому мы столько лет дружим.

Фрэнк забрал фляжку, сделал маленький глоток прямо перед дверью похоронного зала и спокойно ушел внутрь.

Следующими приехали Сэм и Марк.

Люси не видела их с той проклятой уборки на складе Генри. Сэм, работавший в крематории и поэтому, казалось бы, профессионально подготовленный к мероприятиям подобного рода, выглядел здесь заметно менее уверенно, чем возле промышленной печи. Марк по-прежнему жевал мятную жвачку — очевидно, единственную стабильную вещь в его жизни — и держал огромный букет, который сразу вызвал у Люси нехорошее предчувствие.

Она посмотрела на цветы.

Потом на Марка.

— Только не говори, что там лилии.

Марк замер.

Сэм медленно повернул голову к букету, затем к своему приятелю и с выражением глубоко оскорбленного человека произнес:

— Я говорил тебе спросить. Ты сказал, что сам разберешься, потому что «цветы — это не квантовая физика», и вот теперь мы стоим на похоронах женщины, которую ты знал, с единственными цветами, которые она ненавидела.

Марк осторожно повернул букет так, будто надеялся спрятать большую его часть.

— Там не только лилии.

— Они составляют процентов семьдесят, — заметила Люси.

— Шестьдесят.

— Эл считала, что лилии пахнут дорогой смертью.

Марк перестал жевать.

Сэм тихо выругался.

Джессика, наблюдавшая за происходящим с кофе в руке, совершенно невозмутимо кивнула в сторону двери.

— Ставьте возле фотографии. Для атмосферы. Если она вернется с того света, хотя бы сразу поймет, на кого орать.

Марк уставился на нее.

Люси зажала рот ладонью, но смех все равно вырвался — короткий, неприличный и почти болезненный. Сэм продержался еще секунду, потом тоже не выдержал, а Марк, окончательно смирившись с тем, что выбрал цветы настолько плохо, отчего покойная потенциально могла вернуться ради личной мести, нервно рассмеялся следом.

Четверо взрослых людей стояли под моросящим дождем возле похоронного бюро и смеялись над лилиями для слепой старушки, которая ненавидела похоронные цветы.

Люси первой перестала.

Смех оборвался так же внезапно, как появился, оставив после себя знакомую тяжесть где-то под ребрами.

— Господи. Она бы нас всех убила.

— Учитывая список присутствующих, ей пришлось бы брать номерок, — тихо заметила Джессика и на этот раз больше ничего не добавила.

Сэм забрал у Марка букет, положил ладонь Люси на плечо и вместе с приятелем ушел внутрь.

Джессика осталась рядом.

Люси увидела Генри примерно за десять минут до начала церемонии.

Она не искала его. По крайней мере, именно это повторяла себе всякий раз, когда очередная машина останавливалась у входа и ее взгляд автоматически поднимался.

Черный «Кадиллак» появился в конце улицы и остановился возле тротуара.

Блэйз вышел первым.

Сегодня он был без солнцезащитных очков. Черный костюм делал его еще крупнее, чем обычно, но впервые Люси не подумала ни о телохранителе, ни о человеке, который мог за несколько часов проверить камеры половины Квинса. Он выглядел просто как мужчина, приехавший на похороны женщины, сумевшей за несколько встреч пролезть туда, куда обычно никого не пускали.

Генри появился с другой стороны машины.

Черное пальто поверх темного костюма, белая рубашка, никакого галстука. Даже издалека Люси заметила, насколько он устал. Возможно, дело было в последних днях, возможно — в том, что сегодня Генри не пытался скрыть этого за привычной безупречностью.

Он сразу увидел ее.

Люси поняла по тому, как он остановился.

Блэйз проследил за его взглядом, коротко сказал что-то, чего она не услышала. Генри ответил и пошел к ней.

Люси отвернулась.

Движение получилось почти детским и оттого особенно унизительным. Она сама сказала ему уйти. Он ушел. Не звонил. Не писал. Не присылал цветы, деньги, машины, людей, еду или что-нибудь еще, что можно было бы принять за попытку обойти ее решение. Только Блэйз дважды в день сообщал новости о поисках Эл.

Генри сделал именно то, чего она потребовала.

И Люси все равно не могла сейчас с ним разговаривать.

Джессика посмотрела на нее и слегка наклонилась ближе.

— Хочешь, я скажу ему, что ты внезапно умерла? Нет, ладно, сегодня это даже для меня перебор. Могу сказать, что у тебя диарея. Это универсально и отбивает желание продолжать разговор у девяноста восьми процентов мужчин.

Люси посмотрела на нее.

— Откуда статистика?

— Я работаю официанткой. У нас своя наука.

Шаги за спиной остановились.

Люси почувствовала это раньше, чем услышала.

Она ждала голоса Генри.

Его не было.

Джессика посмотрела ей за плечо, потом снова отпила кофе.

— Он ушел внутрь.

Облегчение оказалось настолько сильным, что Люси сразу его возненавидела.

Разочарование — еще сильнее.

— Хорошо.

Джессика ничего не сказала.

К началу церемонии зал был почти полон.

На переднем столе стояла фотография Эл, окруженная цветами, среди которых предательски возвышались белые лилии Сэма и Марка. Люси решила их оставить. Во-первых, Марк уже выглядел так, будто готов лично закопать букет во дворе. Во-вторых, если Эл действительно каким-то образом наблюдала за происходящим, ей хотя бы было на что пожаловаться.

Стулья стояли плотными рядами. Люси сидела впереди, рядом с Джессикой; место с другой стороны никто не занял, словно присутствующие без всяких объяснений поняли, что оно должно остаться пустым.

Стью устроился через проход. Сэм и Марк сидели дальше, причем Марк жевал жвачку с такой скоростью, что рисковал получить травму челюсти. Фрэнк выбрал место ближе к проходу. Несколько соседей тихо разговаривали между собой, пока сотрудница похоронного бюро не попросила всех занять места.

Генри и Блэйз сидели ближе к задним рядам.

Люси туда не смотрела.

Она все равно точно знала, где Генри.

Церемонию открыла женщина из похоронного бюро. Говорила спокойно, профессионально и правильно: о потере, памяти, людях, которые продолжают жить в тех, кто их любил, о том, что отсутствие возможности попрощаться делает горе особенно тяжелым. Люси честно слушала первые несколько минут, потом слова начали сливаться.

Это все могло относиться к кому угодно.

К любой женщине.

К любой бабушке.

Только не к Эл.

Эл не «оставляла свет в сердцах близких». Она оставляла пепел в жестяных банках, недособранную мебель, сигаретный дым в шторах, пустые бутылки бурбона там, где Люси никогда бы их не нашла, и привычку покупать нормальный кофе, потому что растворимый был «оскорблением человеческого прогресса». Она не была тихой, кроткой или мудрой в том смысле, который обычно вкладывали в эти слова на похоронах.

Она была громкой. Грубой. Невыносимой.

И Люси любила ее именно такой.

Когда женщина наконец назвала ее имя, Люси встала.

До небольшой стойки впереди было всего несколько шагов, но ноги вдруг стали чужими. Она поднялась на невысокий подиум, положила ладони на края трибуны и впервые за все утро посмотрела на людей, которые пришли сюда ради Эл.

Соседи. Старые знакомые. Сэм и Марк. Стью. Джессика.

Фрэнк.

Блэйз.

Генри.

На нем взгляд задержался сам.

Генри сидел неподвижно. Не улыбался, не кивал, не пытался поддержать ее каким-нибудь жестом и не делал ничего, что вынуждало бы Люси ответить. Просто смотрел.

Она первой отвела глаза и повернулась к фотографии.

— Я написала речь вчера ночью. Потом утром перечитала и решила, что бабушка возненавидела бы каждое слово. Там было много красивого про сильную женщину, любовь, семью и то, как она меня воспитала. Все правда, но Эл считала, что если для описания человека требуется больше трех прилагательных, значит, ты плохо его знаешь, а если речь длится больше десяти минут, люди начинают думать о еде. Поэтому попробую короче. Хотя она и здесь нашла бы, к чему придраться.

По залу прошел тихий смешок.

Люси посмотрела на свои руки. Пальцы больше не дрожали.

— Когда я была маленькой, мне казалось, что дом — это наш кирпичный дом в Квинсе. Лестница, которая скрипит на третьей ступеньке. Кухня, где постоянно пахнет кофе, сигаретами и чем-нибудь, что бабушка забыла выключить. Старый диван, который она запрещала выбрасывать, потому что «новая мебель сделана из картона и человеческой жадности». Комод, который она собрала вслепую и который рухнул через несколько часов, потому что после сборки у нее почему-то остались три болта и целая доска. Я очень долго считала, что все это и есть дом.

Несколько человек улыбнулись. Люси дала им секунду, потому что самой эта секунда тоже была нужна.

— После пожара я думала, что потеряла его. Там остались документы, вещи, фотографии, моя одежда, бабушкины вещи и вся та ерунда, которую годами складываешь по шкафам, а потом внезапно обнаруживаешь, что почему-то считаешь собственной жизнью. Я стояла перед тем, что осталось от нашего дома, смотрела на окна и пыталась понять, как вообще можно потерять все за одну ночь. А потом поняла, что ошибалась.

Она сглотнула.

— Домом была она.

В зале стало тихо.

Настолько, что Люси услышала дождь по стеклу.

— Эл была человеком, которому я могла позвонить из любой точки мира и услышать, что я дура, еще до того, как успею объяснить проблему. Она могла за одну минуту оскорбить мой выбор мужчины, одежды, работы и завтрака, а потом совершенно незаметно сделать все необходимое, чтобы мне стало легче. Когда я боялась, она никогда не говорила, что бояться нечего. Обычно говорила: «Боишься — бойся, только чайник выключи». И почему-то это всегда помогало лучше.

Голос начал подводить, но Люси продолжила.

— Я всю жизнь думала, что заботилась о ней, потому что она не видела. Покупала продукты, водила к врачу, следила, чтобы вещи лежали на тех местах, которые бабушка называла «единственно логичными», хотя этой логики не находил никто, кроме нее. Я злилась, когда она сама таскала мебель, готовила возле горячей плиты или выходила куда-нибудь одна, а она каждый раз объясняла, что отсутствие зрения не превратило ее в комнатное растение и если я еще раз попробую переставить ее чашку, она начнет хранить ножи в неожиданных местах.

Кто-то тихо рассмеялся.

Люси тоже улыбнулась сквозь слезы.

— Только теперь я понимаю, что все было наоборот. Это она держала меня за руку всю дорогу. Просто делала это так, чтобы я не заметила и не начала спорить. Когда мне было страшно, я возвращалась к ней. Когда случалось что-то хорошее, первым человеком, которому хотелось рассказать, тоже была она. Я могла объехать полмира, оказаться среди людей, у которых машины стоят дороже нашего дома, попасть в совершенно невероятное количество неприятностей и все равно знать: в Квинсе есть кухня, на которой сидит бабушка в своем леопардовом халате и обязательно спросит, ела ли я, прежде чем начать выяснять, кого на этот раз надо ударить сковородкой.

Теперь Люси уже не пыталась вытирать слезы.

— И я очень злюсь на нее за то, что она сейчас не здесь. Потому что если существует хоть один человек, способный пропустить собственные похороны из принципа, это Эл. Она бы опоздала, раскритиковала цветы, потребовала бурбон и обязательно сказала, что фотографию можно было выбрать получше.

На этот раз смех был громче.

Он прошел по залу мягкой волной и исчез.

— Но если она чему-то меня и научила, то, наверное, тому, что дом — это не стены. Дом — это человек, рядом с которым можно быть испуганной, злой, глупой, счастливой, совершенно невыносимой и все равно знать, что тебе откроют дверь. Для меня таким человеком всегда была бабушка.

Люси посмотрела на фотографию.

Все слова, которые она писала ночью, закончились гораздо раньше. Остались только те, которые она не собиралась говорить.

— Я не знаю, где ты сейчас, ба. Но очень надеюсь, что где бы ты ни была, там есть нормальный кофе, сигареты продаются без идиотских налогов, мебель поставляется уже собранной, а никто не пытается заставить тебя носить что-нибудь бежевое. Я люблю тебя. И я не знаю, как вернуться домой без тебя.

Она замолчала.

Сначала в зале никто не двигался.

Люси опустила голову и уже собиралась отойти от стойки, когда с последнего ряда раздался знакомый прокуренный голос:

— Ну, во-первых, фотографию могла выбрать получше.

У Люси перестало биться сердце.

Кто-то резко втянул воздух. Марк подавился жвачкой. Несколько человек одновременно обернулись, один из стульев с противным скрипом проехал по полу.

Блэйз вскочил настолько быстро, что его стул опрокинулся назад и с грохотом ударился о пол.

— Твою мать.

Кажется, это были самые эмоциональные два слова, которые Люси когда-либо слышала от него.

На последнем ряду медленно поднялась маленькая старушка.

На Эл было красивое черное платье — строгое, элегантное, явно выбранное специально для случая. А поверх него, полностью уничтожая весь траурный эффект, красовался ее любимый леопардовый халат: старый, потертый на локтях, перехваченный широким поясом, с карманом, из которого подозрительно торчал край пачки сигарет.

На носу сидели неизменные авиаторы.

В одной руке — трость. В другой — маленькая черная сумочка.

Эл недовольно повернула голову в сторону фотографии.

— Господи, Люси. Только не говори мне, что на моей поминальной фотографии я без сигареты? И кто притащил лилии? Я говорила: они пахнут как смерть.

Марк медленно перестал жевать.

Сэм посмотрел на него с выражением человека, который получил доказательства собственной правоты в самый неподходящий момент.

А Люси все еще стояла у стойки, вцепившись пальцами в дерево и не понимая, почему никто не кричит, почему Эл продолжает говорить и почему мир вообще не остановился.

Эл чуть повернула голову в ее сторону.

— И закрой рот, мелкая. Я тоже рада тебя видеть.

Только тогда Люси смогла вдохнуть.