I’m Alright (You Gotta Go There To Come Back) — Stereophonics

Следующие два дня прошли для Люси как в бреду.

Позже она могла вспомнить отдельные вещи, но почти не помнила, в каком порядке они происходили. Чужую кухню Джессики и кофеварку, которую та включала раньше, чем Люси успевала сказать, что не хочет кофе. Полицейский участок с пластиковыми стульями. Телефон Эл, на который она продолжала звонить, хотя уже знала наизусть количество гудков перед голосовой почтой. Пожарного инспектора, терпеливо повторявшего одни и те же слова. Пакет из ближайшей аптеки с зубной щеткой, расческой и всем тем, что обычно покупают в отпуск, а не после того, как твоя ванная вместе с остальным домом перестала существовать.

Блэйза она тоже помнила кусками.

Утром — возле машины с телефоном у уха. Днем — за столом Джессики с ноутбуком. Вечером — на лестничной площадке. Он постоянно куда-то уезжал и возвращался без Эл.

Эл нигде не было.

Пожарные закончили обследовать все, куда могли добраться после обрушения. Останков в доступной части дома не нашли, но эта новость почему-то не принесла облегчения. Часть второго этажа провалилась внутрь, разбор продолжался, окончательного заключения не было, и каждый человек, с которым разговаривала Люси, произносил слово «пока» с той осторожностью, о которой ей хотелось что-нибудь разбить.

Блэйз проверил больницы еще раз. Потом приюты, отделения полиции, вызовы скорой, камеры на соседних улицах, ближайшие станции метро и автобусные остановки. Нашел двух пожилых женщин в похожих пальто, машину, остановившуюся неподалеку незадолго до пожара, и мужчину из соседнего дома, который зачем-то соврал полиции, что всю ночь спал, хотя на записи с камеры полчаса торчал у окна.

Ни одна из этих нитей не привела к Эл.

Генри все это время находился где-то рядом.

Не поселился у Джессики — к счастью, потому что ее квартира вряд ли пережила бы Люси, графа и его телохранителя одновременно, — но приезжал утром, исчезал вместе с Блэйзом, возвращался вечером. Не спрашивал, ела ли Люси. Не пытался переселить ее в отель. Не предлагал деньги, одежду, новый дом или любое другое решение, способное превратить катастрофу в задачу с бюджетом и сроками.

Еще совсем недавно Люси убила бы за такую сдержанность.

Теперь она ее бесила.

К вечеру второго дня Блэйз вернулся без новостей.

Люси уже научилась определять результат поиска по тому, как открывалась дверь. Если Блэйз входил первым и сразу смотрел на нее — ничего. Если Генри задерживался за ним на несколько секунд — тоже ничего. Однажды она поймала себя на мысли, что ждет какого-то другого выражения на их лицах, хотя понятия не имела, каким оно должно быть.

Блэйз сообщил, что получил доступ еще к нескольким камерам возле станции, забрал ключи от машины и снова ушел.

Генри остался.

Джессика посмотрела сначала на него, потом на Люси и внезапно вспомнила, что ей совершенно необходимо купить молоко. Две почти полные бутылки в холодильнике решили не вмешиваться.

Люси сидела за маленьким кухонным столом в чужой футболке и своих новых джинсах, купленных утром, и смотрела на кофе, который остыл часа три назад. Генри стоял у окна. Пиджак он снял, галстука не было, рукава рубашки были закатаны до локтей. За последние двое суток он, кажется, спал еще меньше нее, но каким-то образом продолжал выглядеть человеком, которого всего лишь слегка утомил затянувшийся деловой ужин.

— Блэйз продолжит ночью. Появилась еще одна камера на перекрестке возле станции, доступ к ней получили только сейчас. Кроме того, полиция проверяет женщину, которую водитель автобуса видел около половины четвертого. Описание весьма приблизительное, но возраст и рост могут совпадать.

Люси провела пальцем по краю стаканчика.

— У меня больше нет дома, Генри. Эл пропала, я второй день сижу в квартире женщины, которую до воскресенья знала в основном потому, что она пьет кофе на крыльце после ночных смен. А ты приходишь и рассказываешь мне про камеры, больницы и очередного человека, которого Блэйз нашел быстрее полиции. Я понимаю, что вы делаете все возможное. Только до тебя мне ничего этого не было нужно.

Генри не перебил.

Это разозлило еще сильнее.

Люси встала.

— У меня был дом. Эл. Работа. Фургон, который заводился после третьей угрозы и одного удара по панели. Стью со своими дурацкими попытками пригласить меня куда-нибудь, где салфетки сделаны из ткани. Я считала все это скучным, Генри. Мне казалось, что со мной ничего не происходит. А потом появился ты, и вместе с тобой появились люди с пистолетами, трупы, министры, контракты, федеральные агенты и флешка, которую ты сунул мне в карман, даже не спросив, хочу ли я быть твоей страховкой. Теперь дома нет. Эл тоже нет. И мы обсуждаем записи с камер, потому что это почему-то стало моей нормальной жизнью.

— Люси…

— Ты хотел, чтобы я сама решала, что для меня безопасно? Отлично. Я наконец решила.

Он замолчал.

Она прекрасно понимала, что делает. Генри не поджигал ее дом. Он двое суток искал Эл, не спал, звонил, договаривался, отправлял Блэйза туда, куда полиция еще не успела добраться. Он не сказал ей ни одной лжи и не пообещал невозможного.

Люси все равно продолжила.

— Если она погибла, она погибла из-за того, что ты появился в нашей жизни.

Генри не отвел глаз.

Люси почти хотела, чтобы он начал спорить. Объяснил причинно-следственные связи, напомнил, что они ничего не знают о пожаре, нашел дыру в ее обвинении и аккуратно расширил ее своим невозможным британским голосом, пока от злости не осталось бы ничего, кроме стыда.

— Да.

Она растерялась.

Генри медленно опустил взгляд, потом снова посмотрел на нее.

— Если то, что произошло с вашим домом и Эл, связано со мной, с «Лавандой» или с людьми, которые решили добраться до меня через вас, я не стану оскорблять тебя попыткой доказать, что формально ни в чем не виноват. Ты имеешь полное право ненавидеть меня за то, что моя жизнь вошла в твою и принесла с собой все это. Но есть одна вещь, которую я сделаю независимо от того, хочешь ли ты сейчас меня видеть: Блэйз продолжит искать Эл. Если ему понадобятся люди, деньги, доступ или все перечисленное одновременно, он это получит. Тебе не придется разговаривать со мной ради этого.

Это было настолько похоже на Генри — превратить собственное изгнание в рабочую инструкцию, — что у Люси болезненно сжалось горло.

— Хорошо. Пусть Блэйз ищет. А ты уйди.

Вот тогда что-то изменилось.

Совсем немного. Короткое движение пальцев, будто он собирался поправить несуществующую запонку, чуть более медленный вдох. Две недели назад Люси ничего бы не заметила.

— Хорошо.

Он взял пиджак со спинки стула и ушел.

Не попросил позвонить. Не сказал, что будет рядом. Не назвал ее «любовь моя».

Люси дождалась, пока закроется дверь, села обратно и обнаружила, что ненавидит его за это почти так же сильно, как ненавидела бы, если бы он остался.

Джессика вернулась через двадцать минут без молока.

Зато с пакетом, из которого на стол по очереди появились еще одна зубная щетка, упаковка носков и футболка такого размера, что Люси при желании могла сдавать в ней комнату.

— Диван твой столько, сколько понадобится, полотенца в ванной, нижняя полка свободна, кофе заканчивается только теоретически. Если захочешь плакать, стены тонкие, поэтому я буду очень убедительно делать вид, что ничего не слышу. Если захочешь напиться, предупреждаю заранее: из алкоголя у меня бутылка текилы, которую кто-то подарил на двадцать первый день рождения, и я не уверена, что она все еще относится к пищевым продуктам.

Люси посмотрела на пакет.

— Ты не купила молоко.

Джессика тоже посмотрела на него.

— Черт.

Это было первое, над чем Люси засмеялась за двое суток.

Смех продержался недолго и закончился слезами.

Джессика ничего не сказала, только придвинула коробку салфеток и ушла ставить чайник.

На третий день люди вокруг Люси начали говорить иначе.

Никто не сказал прямо, что Эл погибла. Окончательного заключения все еще не было, разбор наиболее поврежденной части дома продолжался, но вопросы постепенно изменились. Появились документы, заявления, разговоры о дальнейшей процедуре и осторожные формулировки о том, что семье следует подготовиться к любому исходу.

Люси обнаружила, что смерть может состоять из удивительного количества бумаги еще до того, как кто-нибудь официально согласится назвать ее смертью.

К вечеру она разговаривала с похоронным бюро.

Не потому, что поверила.

Потому что кто-то должен был это сделать.

Тела не было, поэтому женщина из похоронного бюро несколько раз назвала это поминальной церемонией. Люси продолжала называть похоронами: от другого слова Эл не становилась менее мертвой.

Женщина по телефону обладала мягким голосом человека, которому платили за способность задавать чудовищные вопросы максимально нормальным тоном. Цветы. Музыка. Формат церемонии. Религиозные предпочтения. Фотографии.

На цветах Люси застряла.

Эл ненавидела лилии. Они пахли, по ее словам, «как дорогая смерть». Розы считала бессмысленной переплатой за шипы, а хризантемы — цветами, которые покупают люди, забывшие, к кому идут в гости.

— Что-нибудь простое. Только не лилии, не розы и, наверное, не хризантемы.

На другом конце выдержали профессиональную паузу.

— Возможно, сезонные цветы?

— Да. Это звучит достаточно неопределенно, чтобы Эл не смогла предъявить претензию.

Женщина снова промолчала.

Люси записала на полях блокнота: «Цветы — любые, которые бабушка не успела оскорбить».

Потом долго смотрела на эту строчку.

Телефон зазвонил ближе к вечеру.

Стью не спросил, как она держится. За это Люси была ему благодарна.

— Можешь встретиться?

— Где?

— В парке. На той скамейке.

У них не было никакой «той скамейки», но Люси почему-то сразу поняла, какую он имеет в виду.

Стью сидел с бумажным пакетом и кормил голубей, хотя метрах в десяти висела табличка, достаточно ясно объяснявшая отношение городских властей к подобной деятельности.

Люси остановилась перед ним.

— Ты полицейский.

— Не круглосуточно.

— На табличке нет расписания.

— Садись, Спринг.

Она села.

Стью выглядел хуже обычного: щетина, мятый воротник и кофе из автомата, который по запаху вполне мог использоваться для снятия краски. Второй стакан он протянул Люси.

— Не спрашивай, где купил. Не хочу давать показания против себя.

Она попробовала.

— Это преступление.

— Вот теперь я снова при исполнении.

Несколько минут Стью продолжал кормить голубей, демонстративно не замечая табличку. Потом сложил остаток бублика обратно в пакет.

— Ты сказала по телефону, что есть кое-что, чего я не знаю.

Люси посмотрела на стакан в своих руках.

— Генри оставил мне флешку еще на приеме у министра. Сам сунул в карман, я даже не заметила. Потом ее нашла Эл вместе с запиской: если с Генри что-нибудь случится, я должна отдать флешку Блэйзу и назвать пароль «Лаванда». Эл решила, что подобные вещи лучше прятать без моего участия, и сообщила только, что ни один зрячий ублюдок в городе ее не найдет. Где именно находится это великолепное произведение бабушкиной контрразведки, я понятия не имею.

Стью медленно повернулся к ней.

— Дай мне убедиться, что я правильно понял. Сноу тайком передал тебе флешку с инструкцией на случай собственной смерти, Эл ее нашла и спрятала, а ты рассказываешь мне об этом только сейчас.

— Последняя часть прозвучала особенно осуждающе.

— Я очень стараюсь, чтобы осуждающе прозвучала только она. Кто знал о флешке?

Люси задумалась.

— Генри. Эл. Я.

— Блэйз?

— В записке было его имя, но я не знаю, знал ли он, что Генри оставил ее мне. После пожара знает точно. Он был рядом, когда я рассказала Генри.

Стью кивнул.

— Сноу до этого знал, что флешка у Эл?

— Нет. Он думал, что оставил ее мне. Я знала, что ее спрятала Эл. Эл знала, что должна передать ее Блэйзу, если с Генри что-нибудь случится. Очень эффективная система: четыре человека, и ни один не обладает всей информацией.

— Для секретной флешки это скорее преимущество.

— Не говори Генри. Он еще решит запатентовать.

Стью не улыбнулся.

— Я спрашиваю не только о тех, кто видел ее или знал, где она находится. Подумай внимательнее: кто мог знать, что Сноу вообще сделал эту флешку?

Люси уже собиралась ответить и остановилась.

Генри написал записку. Генри выбрал пароль. Генри решил, что в случае его смерти флешка должна попасть к Блэйзу.

Но информация на ней не могла возникнуть из воздуха.

— Не знаю.

— Вот это мне и не нравится. Когда снова начнешь разговаривать со Сноу, спроси, откуда взялась флешка, кто имел доступ к ее содержимому и кто вообще знал о ее существовании.

— А если я не собираюсь разговаривать с Генри?

Стью посмотрел на нее.

— Тогда не разговаривай. Я сказал — когда начнешь.

Люси отвернулась к дорожке.

Вот за это она когда-то и начала дружить со Стью. Он мог быть упрямым, невыносимым и временами обладал эмоциональной чуткостью дверного доводчика, но хотя бы не пытался объяснять ей, что она чувствует.

— Я попробую выяснить со своей стороны, — добавил он. — А ты пока никому не рассказывай, что говорила со мной о флешке.

— Генри особенно?

— Всем особенно.

Люси кивнула.

Стью снова полез в пакет за бубликом, и один из голубей немедленно вернулся к его ботинку, очевидно решив, что полицейская коррупция в отдельно взятом парке все-таки победила.

Больше о флешке они не говорили.

Генри не позвонил ни в тот вечер, ни на следующий день.

Люси тоже.

От Блэйза дважды в сутки приходили короткие сообщения. Он продолжал искать Эл, проверял новые записи, возвращался к старым, разговаривал с людьми, которых уже опрашивала полиция. Иногда писал одно предложение, иногда три. Ни разу не написал, что надежды больше нет.

Люси отвечала ему каждый раз.

Остальное время заняли документы, звонки и подготовка к церемонии, которую она упорно отказывалась называть похоронами даже про себя. Нужно было выбрать фотографию Эл, решить вопрос с музыкой, позвонить людям, существование которых бабушка умудрялась годами скрывать за фразой «одна старая идиотка из Бруклина», и объяснить женщине из похоронного бюро, что никакой торжественной речи о кротости Эл не будет, потому что сама Эл сочла бы это клеветой.

К утру похорон Люси почти научилась проживать день, не проверяя телефон каждые пять минут.

Почти.

С Генри она не разговаривала до самых похорон.