Отправить себя в ссылку оказалось сложнее, чем взять Тарнис.

Задача выглядела так. Просить назначение самому — нельзя: просьба героя о переводе на мёртвую границу вызовет вопросы, а вопросы приведут к сводкам, а сводки — к панике или, что хуже, к недоверию. Нужно было, чтобы идея родилась у моих противников, выглядела их победой и была проведена их руками.

То есть требовалось проиграть. Убедительно, публично и в нужную сторону.

Я разложил силы, как раскладывал перед боем.

Дом хотел меня возвысить и приручить — но боялся моей самостоятельности. Штабные адмиралы хотели меня в академию, под присмотр, — но боялись моей популярности. Двор хотел меня при особе, украшением, — но боялся, что украшение начнёт разговаривать. А все вместе они хотели одного: чтобы я перестал быть переменной в их уравнениях.

Значит, надо было стать переменной невыносимой.

Кампания заняла девять дней, и мне до сих пор за неё немного стыдно. Немного.

В понедельник, на совете по флотским реформам, куда меня пригласили как украшение, я взял слово и сорок минут, с цифрами Пухова, доказывал, что имперская программа парадных линкоров — это сто сорок миллионов, замороженных в кораблях, которые не смогут воевать против снабженческих рейдеров. Я был безупречно вежлив и абсолютно прав, и к концу доклада против меня было всё кораблестроительное лобби и три Дома, кормившиеся с верфей.

В среду «Столичная хроника» опубликовала интервью. Верейская спросила меня, что я думаю о готовности флота, и я ответил чистую правду в самых мягких выражениях, какие нашёл. Заголовок вышел: «Герой Тарниса: мы умеем побеждать на парадах». Военный министр не разговаривал со мной неделю, что само по себе было отдыхом.

В четверг я отклонил — письменно, с благодарностью — предложение стать флаг-офицером при особе наследника. В пятницу — кафедру в академии. В субботу отец вызвал меня к себе и час объяснял, что я жгу капитал Дома. Я согласился со всеми его доводами и не изменил ничего.

К следующей среде во дворце, в штабе и в Доме сложился редчайший в истории империи консенсус: четыре силы, ненавидевшие друг друга поколениями, сошлись в едином горячем желании убрать меня из столицы — с почётом, подальше и так, чтобы я был при деле, но без рычагов.

Оставалось подсунуть им адрес.

Это сделал Аркадий, и я горжусь этим ходом больше, чем мешком у Тарниса.

Я не сказал ему ни слова про Сурам. Я просто оставил на столе в библиотеке — на своём столе, где он привык читать мои бумаги, потому что я знал, что он их читает, — черновик рапорта. В рапорте я просил Строева о переводе в действующий флот, на любое из трёх направлений, и список направлений прилагался. Сурамского рубежа в списке не было. Внизу, моей рукой, было приписано: «Только не юго-запад — там нет ничего и не будет никогда. Похоронить меня там навсегда — мечта моих недоброжелателей, но я им такого подарка не сделаю».

Через четыре дня военный министр подписал представление о создании Сурамского пограничного округа и назначении меня командующим.

Говорят, идею подали ему на приёме у Нахимовых.

Император принял меня за два дня до отбытия.

Аудиенция значилась в протоколе как «десятиминутная, благодарственная». Меня провели через семь залов в восьмой — малый кабинет, где не было ни трона, ни свиты, а был стол, заваленный бумагами, и человек за ним.

Императору Константину было шестьдесят четыре. Я видел его до этого дважды, издали, в парадном облачении, и он казался частью облачения. Вблизи, в рабочем сюртуке, он выглядел как то, чем, судя по столу, и являлся: как старший чиновник империи, тридцать лет не успевающий прочесть всё, что обязан.

— Лейтенант Нахимов. Садитесь.

Я сел.

Он разглядывал меня с полминуты, не скрываясь.

— Десять минут. Протокольных фраз не будет, я ими сыт. Вместо них один вопрос. Вы девять дней старательно делали себя невыносимым для всех, кто имеет вес в этой столице. Работа чистая, я оценил. Итог: завтра я подписываю ваше назначение в дыру, о которой мой военный министр вчера не смог вспомнить, есть ли там хоть одна действующая база. Все довольны. Вопрос, лейтенант: почему человек, который берёт крепости, потратил столько сил, чтобы его сослали?

Я помолчал.

С этим человеком варианты вранья не рассматривались — не из благородства, из расчёта: перед ним на столе лежала вся империя, и проверить меня он мог тремя способами из этого кресла.

— Потому что через год там будет война, ваше величество. Главный удар Конкордата. Не рейд — вторжение.

— Мой штаб утверждает, что Конкордат просит мира к весне.

— Ваш штаб прав. — Я дал тишине повисеть. — Конкордат попросит мира. Переговоры — лучшая маскировка сосредоточения, какая существует; она дешевле любой ложной цели. Ваше величество, я могу изложить основания — их немного, они косвенные, и любой штабной аналитик разнесёт их за час.

— Излагайте.

Я изложил. Съёмку одиннадцатимесячной давности. Идеальную тишину. Логику человека, который смотрит на карту империи глазами её врага и видит один-единственный коридор, где триста лет никто не ждёт удара.

Император слушал, не перебивая. Потом долго смотрел в стол.

— Знаете, сколько раз за тридцать лет мне докладывали о неизбежном вторжении? — спросил он. — Сорок с чем-то. Все ошиблись.

— Знаю, ваше величество. Поэтому я не прошу ни флота, ни средств, ни полномочий сверх обычных. Я прошу ровно то, что мне и так завтра подпишут: дыру, гарнизоны на бумаге и чтобы меня оставили в покое. Если я ошибаюсь — империя потеряет одного надоедливого лейтенанта, сосланного к общему удовольствию. Если прав — у неё будет год форы и один готовый рубеж.

— Ставка без проигрыша для казны, — сказал император.

— Я других не делаю, ваше величество.

Он усмехнулся — коротко, устало.

— Тарнис. — Он выдержал паузу. — Я читал все четыреста двенадцать томов… не смотрите так, разумеется, не все. Я читал выжимку и приговор Строева. И я задал себе тогда вопрос, который задам теперь вам, потому что больше некому. Лейтенант, империи триста лет никто всерьёз не угрожал. Она разучилась воевать — это я знаю лучше вас, я подписываю её бюджеты. Скажите мне как человек, который, судя по Тарнису, откуда-то это умеет: сколько у меня времени?

Я посмотрел ему в лицо.

Усталый старший чиновник империи, тридцать лет не успевающий прочесть всё, что обязан, — и единственный человек в этой столице, который задал правильный вопрос.

— До первого удара — год, ваше величество, — проговорил я. — До момента, когда станет поздно, — три. Между ними будет промежуток, когда все будут говорить, что ничего страшного. Он самый опасный.

Император кивнул. Придвинул к себе лист — я узнал шапку представления — и подписал.

— Ваши десять минут истекли двенадцать минут назад, — заметил он. — Ступайте, командующий. И, лейтенант… я запомню сегодняшнее число.

— Вы второй, кто мне это обещает за неделю, ваше величество.

— Кто первый?

— Мой брат.

— Тогда запишу. У вашего брата плохая память на чужие правоты.

Сборы заняли пять дней.

Соединение «Венец» возвращалось под моё начало приказом штаба — Строев провёл это тихо, одной строкой в общем перечне: «включить в состав формируемого округа». Дуров, получив приказ, отбил ответ из четырёх слов: «Есть. Наконец-то. Выходим немедленно».

Вяземский подал рапорт о переводе сам.

— Илья Борисович, — сказал я, когда он положил копию мне на стол. — Вам пятьдесят один год. У вас выслуга, пенсия, дом в трёх часах от столицы и лучшее дело вашей жизни — о подготовке операции «Венец». Вы едете в дыру.

— Мичман… лейтенант… командующий, — сказал Вяземский с расстановкой. — Во-первых, дело поедет со мной: фигуранты имеют свойство обнаруживаться там, где горячо. Во-вторых, в формируемом округе по штату положен окружной военный прокурор, и я намерен занять эту должность раньше, чем на неё пришлют идиота. В-третьих…

Он помолчал.

— В-третьих, я подшивал факты в папки, когда вас ещё не было на свете. С вами факты происходят. Я слишком стар, чтобы отказываться от такого.

Марфа Игнатьевна собрала одиннадцать ящиков утвари и рассаду.

Бурый явился с предписанием о восстановлении в звании — первым из двухсот двадцати девяти — и с чемоданом, в котором, как выяснилось позже, лежали учебники по тактике за первый курс академии. Все четыре. Подчёркнутые.

Настя-садовница пришла проститься и принесла горшок.

— Вы же сказали — пока стоит дом, — сказала она с вызовом. — А вы теперь где стоите, там и дом. Я пересадила в дорожный.

Я принял горшок со всей серьёзностью, какой он заслуживал, — то есть как знамя.

Отец не вышел провожать. Прислал записку: «Не опозорь фамилию. Впрочем, эту фразу в нашем доме, кажется, пора говорить наоборот». Я перечитал её трижды и решил считать благословением.

Аркадий вышел. Стоял на террасе, смотрел, как грузят катер.

— Юго-запад, — продолжил он. — Надо же. А ведь ты писал, что скорее умрёшь.

— Судьба, — сказал я.

Он посмотрел на меня очень длинным взглядом.

— Ты не мог этого подстроить, — сказал он медленно. — Я сам предложил министру. Сам. Это была моя идея.

— Конечно, твоя, — сказал я и поднялся по трапу.

Пусть думает. Полезно. Хуже нет противника, который перестал верить собственным идеям.

Верейская нашла меня за день до отлёта — сама, в приёмной адмиралтейства, где я забирал предписания.

— Командующий. Поздравляю со ссылкой.

— Спасибо. Она далась мне тяжёлым трудом.

— Не сомневаюсь. — Она раскрыла блокнот. — Официальная версия: героя удаляют завистники. Неофициальная, для салонов: герой зарвался. Есть третья?

— Есть, — ответил я. — Но она скучная: офицер едет служить туда, куда назначен.

— Скучная, — согласилась Верейская. — Значит, правдивая. У меня к вам деловое предложение, командующий. Я хочу приехать в ваш округ. Месяца через четыре, когда вы там что-нибудь натворите.

— Там нечего снимать, графиня. Рыжая пыль и ржавые мачты.

— Лейтенант. — Она закрыла блокнот. — Я шесть лет пишу про паркет. Я знаю про паркет всё: кто с кем, почём и до каких пор. И я смотрю на вас и вижу человека, который добился, чтобы его выкинули из этого зала на настоящую работу. Я, может быть, тоже так хочу. Пустите — приеду и буду писать правду про рыжую пыль. Не пустите — буду писать по слухам, и выйдет хуже. Для вас.

Я подумал.

Пресса как род войск в моём мире отсутствовала — были глашатаи и были летописцы, и тех и других я использовал. Здесь это оружие било на всю империю, и оно само просилось в руки.

— Приезжайте, — заметил я. — Одно условие: про потери пишете только с фамилиями и только правду. Как тогда.

— Это было моё условие, — добавила Верейская. — Ваше какое?

— Это и было моё.

Она усмехнулась, спрятала блокнот и уже в дверях обернулась.

— Кстати, командующий. Про алларду. Я подняла хроники эпохи Основателя — все, это моя профессия. Там нет танцев.

— Мне уже говорили.

— И что вы ответили?

— Что язык умер, — подтвердил я.

— Хороший ответ, — пояснила Верейская. — Мёртвые языки — моя любимая тема. До встречи в рыжей пыли.

В пути я застал Бурого за учебником.

Он сидел в грузовом отсеке, среди ящиков Марфы Игнатьевны, подложив под спину рассаду, и читал «Основы тактики» за первый курс, шевеля губами и делая пометки огрызком карандаша.

Я сел рядом. Он не дёрнулся — слышал меня от люка, — только заложил страницу пальцем.

— Ну как? — спросил я.

— Половина — дело. Половина — красивые слова. Вот тут, — он раскрыл, — написано: «инициатива командира есть высшая ценность боя». А через двадцать страниц: «отступление без приказа приравнивается к измене». Это как же выходит: инициатива — ценность, только пока вперёд?

— Именно так и выходит, — ответил я. — Захар, это писали люди, которые двести лет не воевали. Они честно переписали старые книги и вычеркнули из них всё, за что их могло взгреть начальство. Осталась половина.

— А вторую половину где брать?

— Вторую половину, — сказал я, — я вам буду рассказывать сам. По вечерам, на рубеже, как на «Стремительном». Только теперь не байки, а курс. Вы, Дуров, Ремизова, лучшие из молодых. Мне через год понадобятся не исполнители — командиры. Человек тридцать. Начнём с восьми.

Бурый кивнул и снова раскрыл учебник.

— Ваше благородие, — сказал он, не поднимая глаз. — А вот скажите. Тот, кто вторую половину помнит… он её откуда помнит?

Это был самый прямой вопрос за два года.

— Захар, — произнёс я. — Вы верите в переселение душ?

— Не, — сказал Бурый, подумав.

— Вот и я не верил, — сказал я и пошёл к люку.

За спиной было тихо, потом зашуршала страница.

— Спрошу через год, — сказал Бурый сам себе, и я сделал вид, что не услышал.

Сурамский рубеж я увидел через двадцать шесть суток пути, и первое, что я о нём подумал, я не могу привести дословно, потому что думал я словами Штофа.

База «Сурам-Главная» — столица моего округа — встретила нас створом, который открывался вручную, потому что привод сгорел при прошлом коменданте, диспетчерской, где несла вахту одна женщина и один кот, и гарнизонным построением в составе сорока двух человек, из которых строевую стойку помнили шестеро.

По штату округа мне полагалось: три базы, девять станций слежения, шесть тысяч личного состава и тридцать вымпелов.

По факту имелось: полторы базы — вторая была законсервирована, третья существовала только в реестре, и Пухов при виде этой записи издал звук глубокого личного оскорбления, — две станции слежения из девяти, восемьсот человек списочного состава, из них налицо пятьсот двадцать, и четыре вымпела, из которых летали два.

Я стоял в диспетчерской, смотрел на всё это хозяйство, и странное дело — мне было хорошо.

Знакомо мне было. Восемь ржавых корыт, двести штрафников и приказ-некролог — я уже начинал с этого один раз, и вон чем кончилось.

— Ефим Палыч, — сказал я, когда «Венец» отшвартовался и штаб собрался в первый раз на новом месте — в зале, где пахло пылью и мышами, и Марфа Игнатьевна уже гремела в смежном помещении, обживая камбуз. — Записывайте первый приказ по округу.

Дуров раскрыл планшет.

— Пункт первый, — проговорил я. — Принять округ. Пункт второй: расконсервировать вторую базу. Пункт третий: Пухову — найти третью базу. Она где-то есть, Семён, её строили, деньги списаны, я в вас верю.

— Найду, — сказал Пухов мрачно. — Из-под земли.

— Пункт четвёртый. Всем службам исходить из следующего расчётного положения, в журнал его не вносить, из головы не выпускать: через десять-четырнадцать месяцев округ принимает главный удар Конкордата.

В зале стало тихо. Они знали — я объяснил ещё в пути, — но услышать это приказом было другое.

— Вопросы? — кивнул я.

— Один, — добавил Штоф. — Ваше благородие… то есть, виноват, ваше превосходительство…

— Не привыкайте, разжалуют.

— Ваше благородие. Нас пятьсот двадцать человек и два летающих корыта, не считая «Венца». Что мы можем построить за год против главного удара?

Я подошёл к окну диспетчерской.

За стеклом лежал рубеж — рыжая мёртвая равнина под чужим низким небом, три ржавых мачты, остатки старой батареи на горизонте.

Местность. Никакая, забытая, списанная всеми — ровно такая, какие я сорок лет превращал в кладбища чужих армий, потому что списанная местность — это местность, которую противник не удосужился изучить.

— За год, Карл, — сказал я, — можно построить всё. Я однажды за восемьдесят четыре дня построил из штрафной команды армию, которая взяла Тарнис. Теперь у меня год, пятьсот двадцать человек, двести тридцать ветеранов на подходе и целый округ, о котором противник знает только то, что снял с орбиты.

Я повернулся к ним.

— Он снял карту, господа. А мы теперь начнём эту карту менять. Каждый день, понемногу, во всех местах сразу. И когда они придут сюда по своей красивой одиннадцатимесячной съёмке…

Я улыбнулся, и Штоф потом врал, что от этой улыбки у него дёрнулся глаз.

— …они выяснят, что идут по карте местности, которой больше не существует.

Штаб Западного крыла Конкордата. Оперативное управление, гриф высшей секретности.

Директива «Осенний переход». Редакция четвёртая.

«…сосредоточение завершить в течение одиннадцати месяцев. Мирные консультации с империей использовать для прикрытия перегруппировки.

Направление главного удара — прежнее: Сурамский коридор. Обоснование: отсутствие укреплений, отсутствие флота, отсутствие командования. По данным съёмки, район не осваивался империей более сорока лет.

Дополнение по личному составу противника: приказом от 9-го числа командующим вновь образованного Сурамского округа назначен лейтенант Д. Нахимов (справка прилагается).

Резолюция начальника оперативного управления: «Справку читал. Это тот, который пена и квитанции? Выясните, за что его туда сослали, и проверьте, нельзя ли поспособствовать, чтобы не отзывали. Такой командующий на направлении удара — подарок судьбы».

Резолюция командующего Западным крылом, ниже, красным:

«Дельгар, вы идиот. Поднимите дело Тарниса и прочтите целиком. Потом зайдите ко мне. Начинайте разработку варианта "Зимний переход" — на случай, если осенью выяснится, что коридора больше нет».