Округ я принимал по описи, и опись заняла месяц.

Не потому, что имущества было много. Потому, что имущество существовало в трёх несовпадающих версиях: то, что числилось по реестрам столицы; то, что числилось по реестрам базы; и то, что было на самом деле. Пухов, столкнувшись с этим, три дня ходил бледный от счастья и называл происходящее «делом всей жизни».

Разница между версиями имела фамилию.

Фамилия была Крутицкий, чин — капитан второго ранга, должность — комендант базы «Сурам-Главная» последние одиннадцать лет. Это был полный, румяный, невероятно радушный человек, встретивший меня хлебом, солью и банкетом на сорок персон — в округе, где личный состав три месяца сидел на половинном пайке.

— Ваше превосходительство! — сиял он. — Наконец-то! Столица вспомнила о нас! Уж мы тут, в глуши, по-простому, но от души…

Первую неделю я его не трогал. Я смотрел.

Я имел дело с такими комендантами и знал: торопиться нельзя. Крутицкий был не причиной болота — он был его цветком. Вырвать цветок и оставить болото — через год вырастет новый, только осторожнее.

Поэтому неделю мы с Пуховым просто читали, а Бурый просто ходил и разговаривал с людьми.

К исходу недели картина сложилась.

Топливо округа продавалось старателям через подставную артель. Продовольствие — туда же. Из восьмисот человек списочного состава двести восемьдесят существовали только в ведомостях, и жалованье мёртвых душ одиннадцать лет уходило известно куда. Единственный исправный дальний радар был выключен, потому что его энергоконтур Крутицкий сдавал в аренду плавильне.

А ещё в округе была контрабанда — настоящая, большая, через мёртвые точки перехода, — и Крутицкий имел с неё долю за слепоту.

— Арестуем? — спросил Вяземский с надеждой. У него от местных реестров второй день дёргалось веко.

— Обязательно, — заметил я. — Но по порядку. Илья Борисович, скажите как прокурор: сколько вам нужно, чтобы дело стояло намертво, без единой щели?

— При таких документах — дней десять.

— Берите двенадцать. Мне нужно намертво: у этого цветка корни в столице, и когда мы его дёрнем, корни дёрнутся тоже. Я хочу знать, куда они ведут, по тому, кто закричит.

Первый обход базы я делал в день прибытия, до всяких банкетов, и он дал мне больше, чем месяц описей.

Диспетчерскую, как я уже говорил, держала одна женщина и один кот.

Женщину звали Аста Ковач, ей было под шестьдесят, она несла вахту на «Сурам-Главной» тридцать один год и была, как выяснилось за первые десять минут разговора, единственным человеком на базе, кто вёл документацию честно — параллельно официальной, в собственных тетрадях, «для себя, чтобы не спятить».

Кота звали Реактор. Происхождение имени Аста объяснила исчерпывающе: «Греется и не работает».

— Госпожа Ковач, — сказал я, пролистав первую тетрадь. — Здесь у вас движение бортов за одиннадцать лет. С грузами, которых нет в официальном журнале.

— А вы кто будете — новый комендантский, что ли? — Она смотрела без страха, со спокойствием человека, которого тридцать один год нечем удивить. — Если по Крутицкого душу пришли, так забирайте тетради, мне не жалко. Я их для того и писала. Думала, помру раньше, чем кто спросит.

— Я новый командующий округом.

— Округом. — Аста хмыкнула. — Округ — это я, кот и два корыта. Ну, командуйте.

— Начну с приказа. — Я прикрыл глаза. — Госпожа Ковач, вы назначаетесь начальником архивно-учётной службы округа. Тетради — принять к делопроизводству как основной массив. Оклад — по должности, выслуга — все тридцать один год, прокурор оформит.

Аста молчала секунд десять. Кот Реактор открыл один глаз.

— Вот так, значит, — сказала она наконец. — Тридцать один год никому не надо было, а теперь начальник службы. — Она встала, одёрнула вязаную кофту, как китель. — Ладно. Только у меня условие, командующий. Кот числится при службе. Довольствие ему положьте официально, а то Крутицкий, паразит, семь лет грозился списать как нештатную единицу.

— Семён, — сказал я Пухову, который уже стоял над тетрадями с лицом паломника. — Оформите.

Пухов оформил. Приказ по округу номер три, пункт четвёртый: «Зачислить на довольствие кота Реактора в качестве штатного средства дератизации архивно-учётной службы». Вяземский, визируя, сказал, что это первый документ, который он подписывает с удовольствием, и попросил копию в личную коллекцию.

А тетради Асты Ковач стоили дивизии. По ним Пухов за две недели восстановил всю подлинную жизнь округа за одиннадцать лет — и всю схему Крутицкого до последнего борта.

Гарнизон я собрал на плацу в тот же вечер. Сорок два человека, из которых шестеро помнили строевую стойку, стояли передо мной, ожидая, судя по лицам, разноса.

— Вопрос один. Кто из вас за последние годы подавал рапорт о переводе отсюда?

Помялись. Подняли руки одиннадцать.

— Рапорты удовлетворю в течение месяца. — Он помолчал. — Без взысканий и с хорошей аттестацией: вы честно пытались сбежать с тонущего корабля, это признак ума. Остальным тридцати одному — второй вопрос: почему не подавали?

Молчание. Потом пожилой старшина в заднем ряду сказал хмуро:

— А куда? Тут хоть небо своё.

— Исчерпывающе, — произнёс я. — Тогда так, оставшиеся. Корабль больше не тонет. Работы будет столько, что вы проклянёте день, когда не подали рапорт. Зато через год у вас будет не только своё небо, но и то, чем его держать.

Из одиннадцати подавших к концу месяца десять забрали рапорты обратно. Одиннадцатый уехал, и я лично пожал ему руку: человек, который держит слово, данное самому себе, полезен империи в любом месте.

Крутицкого мы брали на банкете.

Он давал его в честь месяца моего пребывания — с размахом, со старательскими старшинами и шампанским, происхождение которого Пухов уже отследил до цистерны казённого топлива.

Я дождался третьего тоста.

— Господа, — сказал я, вставая. — Пользуясь случаем. Капитан второго ранга Крутицкий, встаньте.

Крутицкий встал, сияя и одёргивая китель, — он ждал награды, он мне сам намекал на неё дважды.

— Приказом по округу номер сорок один, — сказал я, — вы отстраняетесь от должности. Окружной прокуратурой возбуждено дело по одиннадцати эпизодам. Захар.

Бурый с двумя десантниками вырос за спиной Крутицкого раньше, чем тот успел поставить бокал.

Сказать, что стало тихо, — не сказать ничего. Старательские старшины сидели, как на минном поле, которым, собственно, их положение и являлось.

— Господа старшины, — сказал я в эту тишину. — Продолжайте ужинать, к вам у меня один вопрос, и он не прокурорский. Кто из вас хочет через год иметь контракты военного подряда вместо скупки краденого топлива — подойдите после ужина. Кто не хочет — тоже подойдите, попрощаемся сейчас, пока прощание дёшево.

Подошли все одиннадцать.

Люди фронтира — самые рациональные люди во вселенной. Им надо только внятно объяснить, где теперь проходит выгода.

Корни, как я и рассчитывал, дёрнулись.

Через месяц после ареста в округ пришли три бумаги, и Вяземский раскладывал их передо мной с наслаждением энтомолога.

— Первая, — пояснил он. — Запрос депутата имперского собрания Волохова: «о фактах превышения полномочий командующим округом при задержании заслуженного офицера». Волохов, к вашему сведению, женат на племяннице интендант-директора южного управления.

— Вторая?

— Ходатайство трёх отставных адмиралов о передаче дела Крутицкого «в столицу, ввиду местной предвзятости». Все трое в разные годы подписывали Крутицкому аттестации. Прелесть в том, что ходатайство подано раньше, чем мы объявили список эпизодов, — то есть господа адмиралы знают содержание дела, которого не читали.

— И третья?

— А третья — самая музыкальная. — Вяземский поднял лист двумя пальцами. — Частное письмо мне лично от старого сослуживца по департаменту. Дружеское. С советом «не топить мелочь» и намёком, что дело о подготовке операции «Венец» — вы помните, моё главное дело — «может получить неожиданное развитие», если я проявлю понимание.

— Это уже не корни, — проговорил я. — Это уже показали ствол.

— Именно. — Вяземский спрятал письмо в сейф, к остальной коллекции. — Командующий, я всю службу мечтал о деле, в котором свидетели сами приходят и дают показания против себя ходатайствами. Крутицкий, между нами, мелкая рыба, но на его крючке, кажется, сидит вся интендантская вертикаль юга. Разрешите тянуть?

— Тяните, Илья Борисович. Только медленно и без рывков — леска нам ещё пригодится целой.

Крутицкий, к слову, на втором месяце следствия начал говорить. Не от совести — от арифметики: Пухов предъявил ему перекрёстные описи, и комендант, одиннадцать лет считавший себя умным, увидел, что его считали лучше. Такие ломаются не на страхе. Такие ломаются на профессиональной обиде.

С контрабандистами вышло интереснее.

Их старшего звали Кестер, и он пришёл сам — через неделю после ареста Крутицкого, ночью, в диспетчерскую, мимо трёх постов, чем сразу заслужил моё профессиональное уважение и три взыскания караулу.

— Командующий, — сказал он, садясь без приглашения. — Поговорим?

Ему было за пятьдесят. Сухой, выдубленный, со шрамом через бровь — почти как у Бурого, и они, кстати, потом друг друга сразу опознали, как опознаются мастера одного цеха.

— Поговорим. — Я сел. — Чаю?

— Не откажусь. — Он огляделся. — Слышал, вы Крутицкого прибрали. Дело хорошее, вор был скучный. Теперь так: моя доля с проходов шла ему. Кому теперь носить?

— Никому.

Кестер прищурился.

— Совсем прикроете? Не выйдет, командующий, не таких видали. Точек перехода в мёртвом поясе четырнадцать, у вас две станции слежения. Мы тут сорок лет ходим.

— Я знаю. Поэтому предлагаю другое. Я не прикрываю проходы. Я их покупаю.

— Не понял.

— Вы сорок лет ходите через мёртвый пояс. Вы знаете четырнадцать точек, течения, сезоны, где можно спрятать корабль и где нельзя. У меня две станции слежения из девяти, и мне нужны глаза на всём поясе. Условия такие: ваши проходы продолжаются — кроме оружия и людей, это режьте сами и жёстко, иначе я вас закончу. Взамен вы — мои глаза. Всё, что движется в поясе, я узнаю первым. Плата: подряды на перевозки для округа по честным расценкам и амнистия задним числом, оформит прокурор.

Кестер пил чай и смотрел на меня поверх кружки.

— Складно. — Он сел ровнее. — Только вот что, командующий. Ходят слухи, вы человек слова. Проверить хочу. Один мой человек сидит у вас на гауптвахте со вчера — Крутицкого люди его сдали напоследок, по злобе. Мелочь вёз, лекарства беспошлинные. Отпустите?

— Нет, — сказал я.

Кестер поднял бровь.

— Лекарства — не мелочь, а нарушение, — пояснил я. — Он отсидит положенные десять суток и выйдет. А вот если бы я его отпустил вам в подарок, вы бы допили чай, пожали мне руку и никогда бы мне не поверили. Потому что человек, который гнёт закон в первую встречу, согнёт и договор.

Пауза была долгая.

Потом Кестер поставил кружку и протянул руку.

— Сорок лет ждал, — сказал он, — когда на этой базе заведётся начальство. Ну, здравствуйте, начальство.

«Венец» пришёл на сороковые сутки — весь, тринадцать вымпелов, и я стоял на диспетчерской вышке и смотрел, как они швартуются.

Дуров сошёл первым, за ним Штоф, Ремизова, Зойка — и следом потекли по трапам двести тридцать человек, которых я не видел полгода.

Строиться им никто не приказывал. Они построились сами.

— Ваше превосходительство. — Он положил ладонь на стол. — Соединение «Венец» в состав округа прибыло. За время перехода происшествий… — он покосился на Штофа, — существенных происшествий не имелось.

— Что за несущественные?

— На транзите Гердан к нам пытались завербоваться четырнадцать человек гражданских, — отозвался Дуров. — Двоих Штоф взял. Говорит, отбивались от остальных.

— Фамилия двоих не Гердановы случайно?

Дуров моргнул.

— Так точно. Откуда…

— Потом расскажу. — Я оглядел строй, и строй смотрел на меня, и полгода разлуки кончились той секундой. — Здравствуйте, «Венец».

— Здравия желаем, ваше превосходительство! — рявкнули двести тридцать глоток так, что с ближней мачты снялась какая-то местная птица и, судя по траектории, решила эмигрировать.

— Отставить «превосходительство». Для своих я как был «ваше благородие», так и останусь, пока не разжалуют. Располагайтесь. Отдых сутки. Потом, господа…

Я обвёл рукой горизонт — рыжую равнину, ржавые мачты, мёртвую батарею.

— …потом начинаем строить то, ради чего я вас сюда вытащил.

— Ваше благородие, — сказал Штоф, глядя на пейзаж. — Разрешите вопрос. А что тут можно построить, кроме тоски?

— Карл, вы задали этот же вопрос про монтажную пену.

Вечером был первый совет округа в полном составе, и на нём я сделал то, что откладывал сорок суток: показал им всё.

Съёмку Конкордата. Расчёты Пухова. Тишину в поясе. Четыре тома Строева. И схему номер семь из третьего тома — ту самую, которую старик велел смотреть первой.

Они молчали долго.

— Год, — сказал наконец Дуров. — Вы сказали — год. Ваше благородие, я обязан доложить как начальник штаба: за год это не строится. «Замок» Строева — это по смете мирного времени четыре года и двадцать тысяч рабочих рук. У нас семьсот пятьдесят человек, считая «Венец», и бюджет пограничного округа четвёртой категории.

— Всё верно, — заметил я. — По смете мирного времени. Ефим Палыч, а кто вам сказал, что мы будем строить по смете?

Я подошёл к схеме.

— Смотрите сюда. Строев проектировал «замок» как строят имперские крепости: сталь, бетон, орудийные ярусы — чтобы стояло сто лет и красиво смотрелось на докладе. Нам не нужно сто лет. Нам нужно, чтобы через год идущий через коридор флот умылся кровью. Это другая задача, и решается она другими средствами.

— Какими?

— Дешёвыми, — отозвался я. — Мины, которые Зоя будет лить из местного сырья на плавильне, отобранной у Крутицкого. Ложные цели — вы знаете, из чего, и знаете, что они работают. Батареи не в бетонных ярусах, а врытые в астероиды, которых в поясе тысячи. Контрабандистские схроны Кестера — готовая сеть тайных складов, сорок лет как построенная и не нанесённая ни на одну карту, включая ихнюю красивую съёмку.

Я обвёл штаб взглядом.

— Господа, Конкордат снял карту пустого коридора. Наша задача на год — сделать так, чтобы карта осталась правильной. Чтобы каждый их разведчик, каждый лазутчик, каждый купленный чиновник подтверждал: пусто. Мы будем строить крепость, которой не видно. И знаете, что самое смешное?

— Что? — спросил Штоф, который единственный всегда спрашивал.

— То, что у меня это второй раз. Первый раз я строил армию, которой не видно, из штрафной команды. Посмотрите, где мы теперь. А тогда у меня не было ни Кестера, ни плавильни, ни вас.

Из первого репортажа О. Верейской, отправленного в «Столичную хронику» и отклонённого редакцией с пометкой «скучно, про героя нет фактуры»:

«…я ожидала увидеть опального героя, красиво страдающего в глуши. Вместо этого я вижу самое занятое место в империи, где никто не понимает слова "опала".

Здесь комендант-казнокрад арестован на собственном банкете. Здесь контрабандисты ходят в контору прокурора добровольно и выходят с подрядами. Здесь по вечерам в старом ангаре командующий читает лекции по тактике, и на них записываются в очередь.

А ещё здесь на подоконнике диспетчерской, между экранами, стоит горшок с мелкими синими цветами, и часовой у входа сказал мне, что это "самый охраняемый объект округа", и не улыбнулся.

Редакция считает, что читателю это не нужно. Редакция ошибается. Читатель просто ещё не знает, что через год он выучит слово "Сурам" наизусть».