Приказ пришёл через одиннадцать дней после сдачи крепости, и был он вежлив, как хорошо составленный некролог.

«Лейтенанту Д. А. Нахимову надлежит прибыть в столицу для доклада и участия в рассмотрении дела № 14. Соединение „Венец“ остаётся в занимаемом районе. Временное командование возложить на старшего из офицеров».

Я прочёл его трижды.

— Ефим Палыч, обратите внимание на формулировку. Не «сдать командование». «Возложить временное». Это очень аккуратная формулировка.

— И что она означает?

— Она означает, что в столице ещё не решили, что со мной делать, — отозвался я. — Повесить, наградить или то и другое в каком-нибудь порядке. Поэтому дверь оставляют приоткрытой во все стороны.

Дуров смотрел на приказ.

— Вы вернётесь? — спросил он.

— Не знаю, — сказал я честно. — Но я сделаю всё, чтобы к моему возвращению — или невозвращению — соединение нельзя было растащить.

На это ушло четверо суток, и это была самая мелочная, самая крючкотворская и, возможно, самая важная работа за всю кампанию.

Потому что я знал, что будет дальше. Я видел это дважды в своей прошлой жизни и оба раза — со стороны победителя, которого обгладывают.

Победившее соединение — это добыча. Трофейные корабли захотят забрать в казну. Лучших людей — выдернуть по другим частям. Склады — «перераспределить». Через полгода от «Венца» останется название и три ржавых корпуса, и делаться это будет не по злобе, а по обычному порядку вещей, который страшнее любой злобы.

Поэтому мы с Вяземским четверо суток писали бумаги.

Пять трофейных вымпелов были оформлены как призы соединения — по статуту, который Пухов раскопал в уложениях столетней давности и который никто не отменял, потому что никто сто лет не брал призов. Призовое право означало, что забрать корабли из соединения можно только с выплатой призовых денег всему личному составу, а сумма, которую насчитала Зойка, заставила бы прослезиться казначейство.

Личный состав — все двести двадцать девять — был представлен к снятию судимостей «за отличие при взятии крепости Тарнис». Пока представление рассматривается, переводить людей из части нельзя. Пухов выяснил, что среднее время рассмотрения таких представлений — два года четыре месяца.

— Семён, — сказал я, подписывая двухсотую страницу. — Признайтесь. Вам это нравится.

Пухов посмотрел на меня поверх описи.

— Господин лейтенант, — сказал он торжественно. — Я всю жизнь мечтал, чтобы бумаги хоть раз защищали людей, а не наоборот.

Вяземский, заверявший печатью очередной лист, хмыкнул.

— Мичман… виноват, лейтенант, — добавил он. — Я обязан отметить, что вы только что выстроили из имперского законодательства укрепрайон.

— Илья Борисович, — сказал я, — я всю жизнь строю укрепрайоны из того, что лежит под рукой. Раньше лежали брёвна.

С Дуровым мы говорили в последний вечер, вдвоём, в его каюте.

— Инструкций не будет. — Я положил лист на стол. — Вы командовали этим соединением всё это время не меньше моего, просто из другого кресла. Скажу три вещи, и все три вы знаете сами.

— Говорите.

— Первое. Не воюйте. Что бы ни происходило — держите Тарнис, держите Устье, кормите людей и не поддавайтесь ни на какие провокации Конкордата. Нам сейчас война не нужна, нам нужно время.

— Второе?

— Второе: учите. Каждый день. Катерники, артиллеристы, абордаж, трофейные корабли. Через полгода эти люди понадобятся — не спрашивайте откуда я знаю, я не знаю, я чую.

— И третье?

Я помолчал.

— Третье, Ефим Палыч. Если из столицы придёт приказ, который покажется вам некрологом, — вы знаете, что делать.

Дуров посмотрел на меня.

— Развернуться?

— Прочитать внимательно. — Я поднял глаза. — А потом решить самому. Вы один раз уже решили сами и вывели двести человек. Я вам доверяю не потому, что вы исполнительны, а потому, что вы — нет.

Дуров встал. Одёрнул китель.

— Ваше благородие. Разрешите вопрос, который я не имею права задавать.

— Задавайте.

— Кто вы?

Я долго смотрел на него.

Марфа знала. Тьен — догадался и ушёл, не сказав. Вяземский подозревал и молчал, потому что подозрение не подошьёшь к делу.

— Ефим Палыч. — Я развернул планшет. — Я человек, которому один раз уже дали армию и который её потерял — не в бою. Второй раз я её терять не собираюсь. Этого достаточно?

— Достаточно, — сказал Дуров.

Поверку в последний вечер я проводить не стал. Её провели без меня — я узнал об этом, когда шёл к трапу и услышал из ангара голоса.

Я остановился у переборки и послушал.

Говорил Штоф.

— …и вот он мне заявляет: Карл, говорит, вы будете изображать грузовик. А я ему: ваше благородие, я двадцать два года на флоте, я капитан-лейтенант! А он мне знаете что?

Пауза. Ангар ждал.

— Он мне говорит: вот именно поэтому. У вас, говорит, интонация человека, которому все должны.

Хохот.

Я стоял за переборкой и слушал, как двести человек смеются, и думал, что вот это и есть единственная награда, которая чего-то стоит. Не чины и не призовые. Армия, которая рассказывает про тебя байки.

В моём мире про меня рассказывали байки тридцать лет. Потом рассказчиков стало меньше, потом они замолчали, а потом мне налили вина.

— Идёшь? — сказала Марфа Игнатьевна за спиной. Она несла узел размером с саму себя.

— Иду. Марфа Игнатьевна, что это?

— Припасы.

— Нас будут кормить.

— Знаю я, как вас там кормить будут, — сказала она мрачно. — Столичное всё. Пойдём.

Со мной летели трое.

Марфа Игнатьевна — потому что спорить с ней не стал бы и Конкордат.

Пухов — официально как делопроизводитель по делу № 14, неофициально потому, что оставлять в соединении человека, который помнит наизусть всю документацию империи, было бы расточительством: в столице он мне был нужнее.

И Бурый.

С Бурым вышел спор.

— Захар, вы нужны здесь. Десант без вас…

— Десант обучен. Заместителя я подготовил. А вы едете в город, где вашего предшественника скинули с балюстрады.

Я замолчал.

— Вот, — пояснил Бурый. — Я как охрана поеду. По штату лейтенанту охрана не положена, я узнавал. Поэтому я поеду как вестовой.

— Вы старшина десантной команды.

— Я разжалованный старшина из штрафной, — сказал Бурый спокойно. — Меня можно куда угодно. Ваше благородие, вы мне тогда сказали: солдат идёт вперёд, потому что верит, что его вытащат. Так это в обе стороны работает.

Я обернулся к нему и понял, что проиграл эти переговоры ещё до их начала.

— Хорошо, — закончил я. — Вестовой.

Летели восемнадцать суток, с двумя пересадками на транзитных узлах, и я впервые за две жизни путешествовал как пассажир.

Это оказалось невыносимо.

Первые трое суток я спал — как выяснилось, за восемьдесят с лишним дней я недоспал примерно неделю, и тело девятнадцати лет взяло своё с процентами. Потом я проснулся, и делать стало нечего.

Я прочёл всё, что взял. Я дважды разобрал с Пуховым структуру адмиралтейства, флотские уложения и генеалогию двенадцати главных Домов — Пухов знал её наизусть, потому что она была приложением к какому-то реестру. Я выучил столичный этикет по справочнику и нашёл в нём четырнадцать смертельных ловушек для человека, который вырос не здесь.

На девятые сутки Марфа Игнатьевна отобрала у меня справочник.

— Будешь кланяться как умеешь, — произнесла она. — Митька тоже путал, кому первому. Никто и не ждёт от тебя.

— Марфа Игнатьевна, я теперь на виду.

— Вот именно, — проговорила она. — На виду. Все будут смотреть, тот ли ты. Будешь кланяться правильно — вот тогда и заподозрят.

Я отложил справочник и посмотрел на неё с искренним уважением.

— Марфа Игнатьевна. Вам не приходило в голову, что из вас вышел бы прекрасный начальник контрразведки?

— Мне, — сказала Марфа Игнатьевна, — приходило в голову, что борщ выкипает. Всё остальное от лукавого.

Прощание с остальными вышло по-разному.

Зойка Лаптева пришла с ведомостью.

— Подпишите. Это перечень имущества, которое я имею право выдать вам в дорогу как убывающему командующему. Я его составила сама, по нормам, которые нашёл Пухов.

Я прочёл. По нормам, которые нашёл Пухов, убывающему командующему полагалось столько, что хватило бы на небольшую экспедицию.

— Зоя, мне не нужно шесть комплектов зимнего обмундирования.

— Возьмёте. Я в столице не была, но я про неё слышала. Там всё втридорога и всё казённое гнилое. И вот ещё что, ваше благородие.

Она помялась — первый раз за всё время нашего знакомства.

— Вы там это. Возвращайтесь. У меня на вас планы. Я тут посчитала: если призовые выплатят по статуту, соединение может выкупить у казны «Хальдер». Насовсем. Понимаете? Свой «Хальдер». Но подписывать выкуп имеет право только командующий, который брал приз.

— Зоя, — сказал я с чувством. — Обещаю вам: я вернусь хотя бы ради этой подписи.

Ремизова принесла журнал.

— Вот, — заметила она. — Копия. Полная, заверенная, с «Тёщей». Возьмите в столицу.

— Зачем?

— Затем, что подлинник я не отдам никому и никогда, — сказала Ремизова. — А копия пусть будет у вас. Если вас там… — она запнулась, — если там будет трудно, покажите её кому-нибудь толковому. Толковый поймёт.

Она помолчала и добавила совсем другим голосом:

— Господин лейтенант. Вы мне обещали, что этот журнал будут читать двести лет. Имейте в виду: я теперь пишу его для них. Стараюсь. Так что не подведите там, в столице, а то у меня финал не сойдётся.

Штоф не принёс ничего. Штоф просто стоял у трапа, когда я поднимался, и смотрел.

— Карл, — заметил я. — Берегите Дурова. Он теперь начальство, ему нельзя пить, а вам можно, так что придётся не пить за двоих.

— Ваше благородие, — уточнил Штоф. — Я вам скажу одну вещь, только вы не записывайте меня в философы. Я служил, чтобы дослужиться. Пенсия там, чин, всё такое. А эти восемьдесят дней я служил просто так. И знаете что? Просто так — оно лучше.

Он козырнул — чётко, как на смотру, чего не делал никогда.

— Возвращайтесь, ваше благородие. Мы тут пока покараулим вашу войну.

На втором транзитном узле, где мы стояли восемь часов под погрузкой, меня нашёл человек.

Он ждал у трапа пассажирской галереи — немолодой, грузный, в гражданском, с лицом человека, который сам не до конца верит, что решился. За ним топтались двое парней, похожих на него как две уменьшенные копии.

— Господин лейтенант. Прощения просим. Вы ведь Нахимов? Тот самый?

— Тот самый — это который?

— Который… — он замялся и вдруг полез во внутренний карман. — Вот.

Он развернул бумагу — аккуратно, из чехла, как документ на дом.

Квитанция. Одна из двадцати девяти. «Принято от капитана грузового борта № 507 согласно описи… подпись: мичман Д. А. Нахимов». Печать «Стремительного», чуть смазанная, — я помнил, у нас тогда заедало пресс.

— Пятьсот седьмой. Руда и продовольствие, четвёртая неделя. Вас высадили на маршруте Гердан.

Капитан уставился на меня.

— Вы помните?

— Я подписывал двадцать девять таких бумаг, — ответил я. — Я помню все двадцать девять. Что вы хотели, капитан?

Он оглянулся на своих парней, потом на меня, и было видно, как он мучительно ищет слова, которые репетировал.

— Я это… — сказал он. — Я не жаловаться. Мне груз страховая покрыла — по вашей бумажке, между прочим, покрыла, без неё бы год судился. Я чего подошёл-то. У меня вот сыновья. Двое. Они это… они на флот хотят. На ваш.

— На имперский флот?

— Нет, — сказал капитан твёрдо. — На ваш. Они разницу понимают, не смотрите, что молодые. Вы это… если будет набор куда — вы скажите, как узнать. Я в долгу быть не привык.

Я посмотрел на парней. Лет по восемнадцать-двадцать, крепкие, за отца им было неловко, а за себя — нет.

— Как фамилия?

— Гердановы мы.

— Запомнил. Капитан, набора пока нет. Но он будет, и раньше, чем вы думаете. Следите за назначениями по Сурамскому округу.

— По какому округу?

— Скоро узнаете, — отозвался я. — Вся империя узнает, к сожалению.

Уже в каюте Пухов, слышавший всё, сказал задумчиво:

— Господин лейтенант, а ведь это четвёртый.

— Что четвёртый?

— Четвёртый случай за дорогу. Двое на первом узле спрашивали про службу, стюард вчера, теперь эти. — Он почесал переносицу. — Я посчитал: если экстраполировать на все транзитные линии, где ходят наши двадцать девять экипажей и двести шестьдесят отпущенных…

— Семён.

— …то у вас, господин лейтенант, по сектору стихийно образуется кадровый резерв тысячи на полторы. И вербовщиком работает ваша подпись.

— Семён, заведите реестр.

— Уже, — сказал Пухов и показал тетрадь.

Столицу я увидел на восемнадцатые сутки и не сумел сохранить лицо.

Она висела в пространстве — сама планета, голубая с белым, а вокруг неё в три яруса, кольцами, шли огни: верфи, доки, жилые станции, орбитальные сады, о которых я читал в справочнике и не поверил. Между ярусами шли потоки кораблей — сотни, тысячи огней, упорядоченных, как ни один порт моего мира.

Я стоял у иллюминатора долго.

— Красиво, — сказал Пухов рядом.

— Красиво, — согласился я. — Семён, вопрос. Сколько всего этого построено за последние сто лет?

Пухов прикинул.

— Процентов десять. Остальное старше.

— То есть девяносто процентов этой мощи построено, — сказал я, — когда империя ещё умела воевать.

— Получается, так.

— Запомните это, Семён. — Я отвернулся от иллюминатора. — Нам это ещё пригодится в спорах. Богатство — это замороженная победа. Здесь все об этом забыли, потому что мороз держится триста лет. А морозы, Семён, кончаются.

На орбитальном терминале нас встречали.

Я увидел их из галереи, пока шли на швартовку: почётный караул Дома в чёрно-серебряных ливреях, распорядитель с жезлом, толпа за оцеплением — настоящая толпа, человек четыреста, и над ней головизионные объективы на штативах.

— Ух ты ж, — сказал Пухов.

— Митенька, — сказала Марфа Игнатьевна с подозрением. — Это чего это они?

— Это, Марфа Игнатьевна, называется «триумф», — сказал я. — Меня встречают как героя.

— Так это ж хорошо?

Я смотрел на караул, на жезл, на объективы.

Пятьдесят восемь лет, площадь, мои полки идут парадным строем, толпа орёт так, что закладывает уши, и до кубка с вином остаётся четыре часа.

— Это прекрасно. Захар.

— Здесь, — сказал Бурый из-за плеча.

— Видите распорядителя с жезлом?

— Вижу.

— За ним, третий слева, человек в сером. Единственный, кто не смотрит на трап.

Бурый смотрел секунды три.

— Вижу, — повторил он. — Смотрит на галерею. На нас.

— Запомните лицо. Начинается вторая кампания.

Трап коснулся терминала, и створки пошли в стороны, и навстречу мне — раскрыв объятия, сияя, в парадном мундире с орденами, — шагнул мой брат Аркадий.

— Митя! — сказал он, и голос у него был тёплый, как хороший бульон. — Дома!

Он обнял меня — крепко, по-братски, на все объективы.

И я обнял его в ответ, ровно с той же силой, и поверх его плеча улыбнулся толпе, и толпа взревела.

Мы стояли, обнявшись, два брата, два Нахимова, и каждый из нас знал про другого всё.

— Хорошо выглядишь, — сказал Аркадий мне на ухо.

— Стараюсь. Спасибо за ходатайство, брат.

Он на мгновение сбился — самое короткое мгновение, четверть удара сердца, я почувствовал его плечом.

— Семья есть семья, — кивнул Аркадий.

— Именно. Именно так я и подумал, когда его прочёл.

Мы разжали объятия и пошли к караулу, улыбаясь, плечом к плечу, и объективы провожали нас всю дорогу.

Столичная хроника, вечерний выпуск:

«Возвращение героя Тарниса: трогательная встреча братьев Нахимовых на орбитальном терминале. Дом Нахимовых подтверждает древний девиз: флот — это семья, семья — это флот».

Ниже, мелким шрифтом, в разделе судебных известий:

«Рассмотрение дела № 14 назначено на восьмое число. Слушания объявлены закрытыми».