Письмо я писал двое суток.

Первое — и единственное за две жизни, — над которым я мучился по-настоящему.

Потому что предложить полковнику Тьену мне было нечего.

Я мог предложить ему сдаться. Это он отклонил бы: комендант, сдавший крепость мальчишке без полномочий, попадает под трибунал уже в Конкордате, и никакие мои гарантии его там не спасут. Гарантии мичмана девятнадцати лет, находящегося под следствием, — это не бумага, это фантик.

Я мог предложить ему продержаться до подхода имперских сил. Только имперских сил не было и не предвиделось: адмиралтейство до сих пор не прислало сюда ни одного вымпела, кроме следственной комиссии.

Я мог предложить ему умереть красиво. Как мне.

На вторые сутки я отложил перо и пошёл к Вяземскому.

Он сидел в отведённой ему каюте, обложенный томами, с примотанной к спине грелкой, которую ему выдала Марфа Игнатьевна и запретила снимать.

— Илья Борисович. Мне нужна консультация юриста.

Вяземский поднял бровь.

— Мичман, я следователь по вашему делу.

— Именно поэтому. — Я сел без приглашения. — Вопрос отвлечённый и чисто правовой. Кто в империи уполномочен принимать капитуляцию укреплённого пункта противника?

Вяземский помолчал.

— Занятный вопрос, — сказал он.

— Занятный ответ будет?

— Будет. — Он отодвинул том. — Согласно Уложению о ведении боевых действий, часть четвёртая: капитуляцию гарнизона принимает командующий соединением, ведущим осаду, — при наличии у него соответствующего чина. Не ниже контр-адмирала.

— А если ниже?

— Тогда акт подписывает представитель верховной власти в зоне операции. Обычно это офицер штаба флота с особыми полномочиями.

— А если в зоне операции нет ни того, ни другого?

Вяземский посмотрел на меня.

— Мичман, — сказал он медленно. — Вы понимаете, куда вы клоните?

— Понимаю. — Я подался вперёд. — Илья Борисович, в этом секторе на сорок световых лет вокруг есть ровно один человек, у которого имеется предписание адмиралтейства, полномочия действовать от его имени и печать. И этот человек, к моему бесконечному сожалению, приехал сюда меня судить.

Вяземский очень долго смотрел в переборку.

Потом встал — с трудом, придерживая спину, — и подошёл к сейфу.

— Я вам сейчас кое-что прочту. Это моё предписание. Слушайте внимательно, потому что читаю один раз.

Он развернул лист.

— «Настоящим капитану первого ранга И. Б. Вяземскому поручается проведение следственных действий в отношении соединения „Венец“ и лично мичмана Д. А. Нахимова. Предоставляются полномочия действовать от имени адмиралтейства в зоне проведения операции, включая право отдавать распоряжения должностным лицам, требовать содействия и принимать решения, не терпящие отлагательства».

Он опустил лист.

— «Принимать решения, не терпящие отлагательства», — повторил я.

— Формулировка стандартная, — добавил Вяземский. — Её вставляют во все предписания последние сорок лет, чтобы следователь мог, скажем, арестовать корабль или запретить выход в море. За сорок лет никто ни разу не пробовал принять по ней капитуляцию крепости.

— Значит, и не запрещал, — сказал я.

— Значит, и не запрещал, — согласился Вяземский.

Мы посмотрели друг на друга.

— Илья Борисович. Вы понимаете, что если это пройдёт, вас будут поздравлять?

— Понимаю.

— А если не пройдёт?

— Тогда меня будут судить, — сказал Вяземский. — Причём судить будет мой собственный департамент, а я его знаю изнутри. Мичман, я посылал людей под трибунал за превышение полномочий. Это моя специальность. Я, если угодно, лучший в империи специалист по тому, как именно я сяду.

Он аккуратно свернул предписание.

— И, разумеется, я это сделаю.

Я поднял брови.

— Так просто?

— Не просто, мичман. — Вяземский посмотрел на меня, и в глазах у него не было ни азарта, ни благородства — только очень усталое раздражение человека, которому за пятьдесят и который наконец нашёл дело по себе. — Я вчера считал накладные на складе Конкордата и таскал ящики, чтобы четыре тысячи человек в крепости не получили жратву. Я в этом уже по горло. Поздно изображать беспристрастность.

Он сел.

— Кроме того, есть соображение попроще. Если крепость сдастся мне как представителю адмиралтейства — это будет законная капитуляция, оформленная по всей форме. А если она сдастся вам — это будет самоуправство, и через полгода в столице найдётся человек, который объявит акт недействительным и потребует новый штурм.

Я откинулся на спинку.

— Илья Борисович, — заметил я. — Вы только что решили исход всей кампании.

— Я только что решил процессуальный вопрос, — пояснил Вяземский. — Кампании — это по вашей части.

Письмо получилось короткое.

«Полковнику О. Тьену, коменданту крепости Тарнис.

Полковник.

Возвращаю Ваших убитых — семьдесят одного человека. Тела в холодильном отсеке транспорта, списки внутри. Ваш „Хальдер“ у меня; экипаж жив, сто девяносто два человека, будут возвращены по Вашему требованию в любой момент.

Теперь по существу.

Я знаю, почему Вы не можете сдать крепость. Не потому, что горды, — а потому, что сдавать её некому. Мичман девятнадцати лет, находящийся под следствием, не является лицом, уполномоченным принять капитуляцию. Акт, подписанный мною, не защитит ни Вас, ни Ваших людей, и Ваш собственный трибунал разберёт его за три минуты.

Сообщаю Вам следующее.

В расположении соединения „Венец“ находится капитан первого ранга И. Б. Вяземский, старший следователь по особо важным делам юридического департамента адмиралтейства, имеющий предписание действовать от имени адмиралтейства в зоне проведения операции и располагающий соответствующей печатью.

Он готов принять капитуляцию гарнизона крепости Тарнис как представитель верховной власти империи в зоне операции.

Условия, которые я готов гарантировать, а капитан первого ранга Вяземский — заверить:

Гарнизон сохраняет личное оружие офицеров и знамёна. Гражданские специалисты и семейные (по Вашим спискам — 611 человек) передаются на нейтральный транзит в течение месяца и не считаются военнопленными. Больные и раненые получают помощь наравне с нашими. Ни один человек гарнизона не будет передан третьим лицам, допрошен принудительно или использован для работ. Вы лично сохраняете шпагу и не подлежите содержанию под стражей до решения империи.

Условие, которое я ставлю: крепость передаётся неповреждённой, вместе с документацией. Взорванная крепость никому не нужна, а мне ещё воевать в этом секторе.

Полковник, я не буду писать, что уважаю Вас, — Вы это и так знаете, а слова в такой ситуации дёшевы.

Напишу другое. Вы вышли из крепости на последнем топливе не потому, что рассчитывали победить, а потому, что не могли вернуться к людям с пустыми руками. Я это понял до того, как Вы вышли, и именно поэтому не преследовал Вас на отходе. Ваши шестьсот человек живы не по случайности.

Жду Вашего ответа. Времени у Вас, по моим расчётам, около пяти недель. У меня — сколько угодно.

Д. А. Нахимов, командующий соединением „Венец“.

P. S. Прилагаю двадцать шесть чертежей. Это конструкция ложных целей, которые Ваш „Хальдер“ расстреливал сорок минут. Схема каркаса, расход пены, крепление фольги. Вы просили подробностей.»

Вяземский прочёл письмо трижды.

— Постскриптум уберите, — произнёс он.

— Не уберу.

— Мичман, вы передаёте противнику технические сведения.

— Я передаю противнику монтажную пену, Илья Борисович. — Я забрал лист. — И заодно сообщаю ему, что считаю войну оконченной.

Ответа не было девять дней.

Это были самые длинные девять дней за всю кампанию, и я вёл себя отвратительно.

Я трижды перепроверил расчёт запасов крепости. Я заставил Пухова пересчитать численность гарнизона по четырём независимым источникам. Я ходил по кораблю, и люди начали от меня прятаться, потому что командующий, которому нечего делать, — это стихийное бедствие.

На шестой день Марфа Игнатьевна поймала меня в коридоре.

— Митенька.

— Марфа Игнатьевна, я занят.

— Ты неделю занят. — Она встала так, что коридор кончился. — Ты чего мучаешься? Написал и написал.

— Он может не ответить.

— И что тогда?

— Тогда через пять недель у него в крепости начнут умирать, — отозвался я. — Сначала гражданские. Потом больные. Потом все остальные.

Марфа Игнатьевна посмотрела на меня.

— А ты-то тут при чём? — спросила она. — Ты им еду возил, лекарства отдавал, людей отпускал. Ты-то что можешь ещё?

— Я могу штурмовать, — ответил я. — Прямо сейчас. У меня четырнадцать вымпелов и «Хальдер». Я возьму крепость за трое суток и потеряю человек четыреста.

— Так чего не берёшь?

Я помолчал.

— Потому что четыреста человек.

Она вздохнула и вдруг, совершенно неожиданно, погладила меня по голове — как Митьку, как девятнадцатилетнего, и я не отстранился, потому что за две жизни успел понять, что от такого не отстраняются.

— Вот и жди тогда, — начала она. — И не бегай по кораблю, людей пугаешь.

На седьмой день я вернул экипаж «Хальдера».

Сто девяносто два человека. Тьен их не требовал — он вообще ничего не требовал все девять дней, — но держать их дальше было бессмысленно: кормить я их кормил, охранять охранял, а толку никакого.

Передачу вели в той же нейтральной точке.

Командир «Хальдера» — капитан второго ранга, крупный, с обожжённой шеей, — подошёл ко мне перед самым шлюзом.

— Мичман.

— Капитан.

Он смотрел на меня секунд пять.

— Двадцать шесть.

— Двадцать шесть, — согласился я.

— Сорок минут.

— Сорок одна.

Капитан второго ранга закрыл глаза.

— У меня двадцать лет выслуги, — уточнил он. — Я подавал реляцию. Я в ней написал: «уничтожено двадцать шесть кораблей противника прямым огнём главного калибра». Мичман, эту бумагу читал штаб Западного крыла.

— Понимаю.

— Ничего вы не понимаете, — сказал он с чувством. — Её читал мой тесть.

Я не выдержал. Я хохотал секунд десять, в чужом девятнадцатилетнем теле, посреди шлюзового отсека, при пленных и своих, и остановиться не мог.

Капитан второго ранга смотрел на меня мрачно.

Потом хмыкнул.

Потом махнул рукой и пошёл в шлюз.

— Капитан, — сказал я ему в спину. — Одну вещь.

Он обернулся.

— Вы шли головным в клине, — произнёс я. — Второй бой, девятнадцать минут. Вы вели тяжёлый крейсер первым, зная, что вас пропустят и сомкнутся. Вы это понимали?

— Понимал, — заметил он.

— Тогда зачем пошли?

— Затем, — сказал командир «Хальдера», — что если бы я не пошёл первым, полковник пошёл бы сам.

Он козырнул и ушёл.

Я стоял и думал, что за восемьдесят дней в этой войне я не встретил ни одного дурака — и что это, вообще-то, самое паршивое, что бывает. С дураками воевать легко и не стыдно.

Ответ пришёл на девятые сутки.

Он был написан от руки — Тьен вообще писал от руки, я это заметил ещё по первому письму, — и уместился в половину листа.

«Мичман.

Условия принимаю все, кроме пятого. Шпагу оставлю, но от освобождения от стражи отказываюсь: если мои офицеры пойдут под конвоем, я пойду с ними. Не спорьте, это не гордость, это устав, который я всю службу заставлял исполнять других.

Передачу крепости назначаю на десятые сутки от сего дня. Раньше не могу: мне нужно время объяснить это четырём тысячам человек, и часть из них будет против.

Капитану первого ранга Вяземскому передайте, что я навёл справки. По нашим данным, он двадцать два года служит в юридическом департаменте и известен тем, что довёл до суда трёх адмиралов. Такому человеку я сдамся без стыда.

Крепость передам неповреждённой. Документацию тоже. Единственное, что я уничтожу, — переписку со штабом Западного крыла за последние два месяца. Не потому, что она составляет тайну. Потому что мне стыдно.

Тьен.

P. S. Чертежи получил. Показал командиру „Хальдера“ по возвращении экипажа. Он сказал, что подаст рапорт о переводе в сухопутные войска.»

Я прочёл вслух.

В кают-компании сидел весь штаб — Дуров, Штоф, Ремизова, Пухов, Бурый, Зойка, Марфа Игнатьевна в дверях с полотенцем и Вяземский, который сидел неподвижно и смотрел в стол.

Когда я дочитал, никто ничего не сказал.

Потом Штоф очень тихо произнёс:

— Ваше благородие. А ведь мы взяли Тарнис.

— Ещё не взяли.

— Ваше благородие, — повторил Штоф. — Мы взяли Тарнис.

И тогда Ефим Палыч Дуров, капитан второго ранга, восемь лет мимо чинов, человек, который один раз в жизни развернулся и ушёл, положил голову на руки и заплакал.

Никто не смотрел в его сторону. Ремизова изучала потолок с невероятным интересом. Бурый разглядывал собственные сапоги. Пухов раскрыл опись.

Я подошёл и положил ему руку на плечо.

— Ефим Палыч. Занесите в журнал.

Из протокола, составленного капитаном первого ранга И. Б. Вяземским (приобщён к делу № 14, том 413):

«…настоящим удостоверяю, что решение о принятии капитуляции гарнизона крепости Тарнис принято мною единолично, на основании предписания № 22-4/117, пункт о полномочиях действовать от имени адмиралтейства в зоне проведения операции и принимать решения, не терпящие отлагательства.

Мичман Д. А. Нахимов данное решение не инициировал, а лишь поставил меня в известность о правовой невозможности принятия капитуляции им лично.

Настаиваю на дословном занесении последнего абзаца.

Осознаю, что толкование пункта о полномочиях может быть признано расширительным. Готов нести ответственность в полном объёме.

Вяземский».

Империя, столица. Адмиралтейство, шестьдесят девять суток с начала операции.

Донесение капитана первого ранга Вяземского легло на стол начальника юридического департамента в четверг.

В пятницу его читали в главном штабе флота.

В субботу — во дворце.

В воскресенье в Доме Нахимовых был приём.

Аркадий Александрович стоял у той же колонны, что и три недели назад, и слушал, как ему говорят о брате.

Ему говорили о брате все.

Ему говорили о брате люди, которые полгода назад не знали, что у него есть двадцать третий брат. Ему говорили о квитанциях, о монтажной пене, о том, что мальчик отдал противнику медикаменты, и о том, что старший следователь адмиралтейства лично таскал ящики на складе.

Дважды ему сказали фразу, от которой у него темнело в глазах:

— Вот это по-нахимовски.

В десять вечера его вызвал отец.

Князь Александр Петрович Нахимов, глава Дома, сидел в кресле, и перед ним лежал донесённый кем-то список.

— Аркадий, — возразил он. — Ты подавал запрос в юридический департамент?

Аркадий помолчал ровно секунду дольше, чем следовало.

— Подавал.

— Зачем?

— В интересах порядка.

Отец посмотрел на него.

Он был стар, этот человек, и триста лет фамилии сидели у него в спине, и он ни разу в жизни не воевал.

Но он тридцать лет управлял Домом, а это ремесло, в котором считать умеют все.

— Дурак, — сказал князь без всякого выражения. — Он теперь живой. Живого не спишешь. Живого надо возвышать, иначе он возвысится сам.

Он придвинул к себе лист.

— Пиши, — подтвердил он. — В адмиралтейство. От имени Дома. Ходатайство о производстве Дмитрия Александровича Нахимова в следующий чин и о награждении.

Аркадий не двинулся.

— Отец…

— И, — сказал князь, — приписку. О том, что Дом Нахимовых поручается за него перед следствием и просит о переводе дела в разряд дисциплинарных.

— Отец, я…

— Пиши, Аркадий. — Князь наконец поднял на него глаза. — Ты хотел похоронить его дёшево. Он не похоронился. Теперь мы будем хоронить его дорого — славой, чинами и любовью семьи. Это гораздо надёжнее.