За дверью стояла бездонная тишина. Химико ожидала хрипа, шороха, ударов в стены, хотя бы далёкого скрипа колёс или случайного стука, но родильное отделение встретило их пугающим спокойствием.

Коридор оказался чистым, насколько вообще могло быть чистым место спустя девять дней после конца мира: на полу не валялись перевёрнутые шкафы, стены не были испещрены следами борьбы, двери палат стояли закрытыми, а вдоль одной стены ровным рядом стояли синие больничные каталки с тонкими матрасами, аккуратно застеленными выцветшими простынями.

Казалось, отсюда просто ушли на несколько минут и забыли вернуться.

Здесь не было хаоса, который хотя бы объяснял смерть. Ни разбитого стекла, ни кровавых следов, ни перевёрнутых тележек, ни отчаянной попытки выжить, застывшей в беспорядке. Всё выглядело тихо и слишком аккуратно для места, где умерли люди: мягкий утренний свет ложился через матовые окна, на стойке у стены стояла закрытая коробка с перчатками, рядом лежала стопка чистых пелёнок, а в воздухе ещё держался слабый больничный запах, приглушённый временем.

Мэлл шёл рядом молча, держа нож низко.

Обычно он первым находил, что бросить в пространство — глупую шутку, короткое замечание, сухую оценку, — но сейчас его лицо стало собранным и тяжёлым. Он уже видел что-то через камеры, и Химико понимала это по тому, как Мэлл старался не задерживаться глазами на дверях впереди, словно боялся вновь увидеть то, что уже однажды заметил через объектив.

Химико тоже пыталась не разглядывать всё слишком жадно, но внимание цеплялось за каждую мелочь: таблички на дверях, выключенный монитор на сестринском посту, наклейку с улыбающимся младенцем на стекле, детский рисунок на стенде объявлений.

На рисунке криво улыбалось солнце, рядом была нарисована женщина с большим животом и маленький дом с красной крышей. Кто-то когда-то повесил это здесь, чтобы сделать коридор теплее, чтобы будущим матерям было не так страшно ждать родов среди белых стен, врачей и чужих голосов.

Теперь рисунок казался страшнее выбитых дверей.

Здесь когда-то ждали радости. Здесь кто-то должен был впервые услышать плач своего ребёнка, взять его на руки, испугаться, расплакаться, засмеяться, не знать, как правильно держать эту маленькую жизнь.

Теперь коридор молчал так глубоко, будто сам стыдился того, что не смог сохранить никого.

В конце показались широкие двери. Мэлл остановился первым и потянул Химико за кофту, достаточно настойчиво, чтобы она замедлилась.

— Никакого плача не слышно, — тихо сказал он. — Этого достаточно. Пойдём отсюда.

Химико посмотрела на двери. Горло сжалось так сильно, что ответ пришлось выдавливать из себя.

— Может, у них нет сил, — тревожно сказала она, вырвалась из его пальцев и побежала.

— Химико, стой.

Она не остановилась.

Дверь открылась легче, чем ей хотелось. Внутри не оказалось ни задвижки, ни завала из мебели, ни хотя бы чего-то, что задержало бы её ещё немного и дало шанс передумать. Ручка поддалась с первого движения, петли коротко скрипнули, и узкое помещение раскрылось перед ней целиком.

В нос ударил резкий запах гнили — плотный, тяжёлый, такой густой, что Химико глухо выдохнула, зажала рот рукавом и несколько раз прокашлялась, прежде чем заставила себя переступить порог.

Воздух внутри словно стоял неподвижно с того самого дня, когда всё закончилось. Каждый вдох царапал горло, глаза начинали слезиться сами собой. Этот запах не был похож на обычную больничную затхлость, к которой они успели привыкнуть за ночь; в нём было что-то слишком маленькое, слишком человеческое, слишком неправильное для комнаты с прозрачными люльками.

По обе стороны узкого помещения вдоль стен стояли детские кроватки на колёсах, накрытые тонкими больничными пелёнками. Часть из них была сдвинута криво, одна стояла боком к проходу, ещё у одной колесо упиралось в стену, словно кто-то пытался быстро вывезти её и бросил на полпути. На маленьких пластиковых бортах висели бирки, некоторые пелёнки сползли, открывая то, что Химико не хотела видеть, но уже не могла перестать замечать.

Она остановилась у входа. Пальцы сами сжались на рукаве так сильно, что ткань натянулась под ногтями.

Мэлл стоял позади и не пытался пройти дальше. Только медленно втянул воздух через зубы, и Химико поняла: даже увиденное через камеры не подготовило его к настоящему запаху, тишине и этому ряду крошечных неподвижных тел.

Химико всё-таки пересилила себя и подошла к ближайшей люльке. Внутри лежал маленький свёрток, слишком неподвижный для ребёнка, слишком лёгкий на вид для той тишины, которая стояла вокруг. Край пелёнки сполз в сторону, открывая тонкую ручку с потемневшей кожей и сжатые пальцы, словно младенец когда-то пытался удержаться за ткань.

На запястье болталась бирка. Имя на ней она не смогла прочитать — буквы поплыли перед глазами раньше, чем мозг успел сложить их в слово.

Химико отвернулась, но успела заметить соседнюю люльку, затем следующую, маленькую синюю шапочку, съехавшую на бок. Где-то в глубине помещения стоял выключенный аппарат, рядом лежала пустая бутылочка, упавшая набок. На одной из пелёнок темнело высохшее пятно.

Никакого чуда не было.

Химико прижала ладонь к губам, стараясь не вдохнуть глубже, и отступила, пока плечом не коснулась дверного косяка. Мэлл ничего не сказал; только дыхание у него стало тише и сдержаннее, словно он заставлял себя не издать ни одного лишнего звука в этом месте.

Она вышла так же быстро, как вошла.

В коридоре воздух показался неожиданно свежим, хотя здесь тоже пахло больницей, старым металлом и закрытым помещением. Химико прошла несколько шагов, остановилась у стены и опустила руку от лица.

Слёз не было.

Даже печали она по-настоящему не чувствовала.

Внутри всё стало ровным, пустым и холодным, будто увиденное оказалось слишком большим, чтобы уложиться в голове.

— Химико, ты в порядке? — встревоженно спросил Мэлл, выходя следом.

Она повернулась к нему быстрее, чем собиралась.

— Я бы не простила себе, если бы не проверила точно, — выдавила она.

Мэлл посмотрел на неё с тяжёлой грустью и попытался улыбнуться.

— Ты добрая.

Химико отвернулась.

Ей не хотелось сейчас быть доброй. Не хотелось, чтобы это слово хоть как-то касалось комнаты за её спиной. Доброта не спасла тех детей, не открыла дверь раньше, не заставила взрослых вернуться. Доброта только заставила её войти и убедиться, что надежда иногда бывает хуже незнания.

Они возвращались обратно молча. Мэлл держался рядом, не подгонял и не пытался утешить, но шёл чуть ближе обычного, чтобы при необходимости успеть перехватить её за локоть. Химико это заметила, хотя смотрела в пол.

Плитка под ногами казалась слишком ровной. После комнаты с люльками от этой чистоты хотелось отвернуться сильнее, чем от крови в других коридорах.

Через полчаса Элиас и Нинейт вернулись с двумя пакетами.

Химико стояла у окна в одном из кабинетов, где они с Мэллом решили дождаться остальных. Она смотрела вниз, на пустую улицу, но взгляд скользил мимо. В отражении стекла лицо казалось бледнее обычного, глаза — слишком сухими.

Мэлл разлёгся за столом, подложив руки под голову и согнув одно колено, и смотрел в потолок с таким видом, словно пытался удержать там всё, что не хотел снова видеть перед глазами.

Элиас заметил Химико в окне и помахал ей пакетом, но улыбка тут же погасла. Увидев её лицо, он ускорил шаг и вошёл в кабинет первым, оставив Нинейта снаружи парковать машину носом к дороге, чтобы потом не пришлось разворачиваться.

— Химико, ты чего? — спросил Элиас.

Она оглянулась.

— Мы детей нашли, — тихо сказала она.

Элиас остановился на полушаге. Мэлл медленно сел за столом, но ничего не добавил.

— Все мёртвые, — ещё тише сказала Химико.

Лицо Элиаса изменилось, стало мягким и болезненно встревоженным. Мэлл пришёл в себя после той картины быстрее, но голос у него всё равно звучал глухо.

— Девять дней прошло. У них не было шансов.

Он присел на край стола и посмотрел на Элиаса.

Тот молчал, подбирая слова, которых у него не было.

— Химико, — сказал он наконец, — весь мир умер. Только самые сильные или самые везучие ещё живы. Ты не сможешь грустить теперь о каждом погибшем.

Это слабо походило на утешение, и Элиас сам понял это раньше, чем договорил. Он просто не знал, что ещё можно сказать человеку, который только что увидел смерть там, где должно было быть самое начало жизни.

— Именно жалость к слабым и беззащитным делает меня человеком, — сказала Химико, не отворачиваясь от окна. — Может быть, не самым хорошим, но всё же человеком.

Элиас подошёл ближе. Химико смотрела вниз, сквозь улицу, машины, серый свет и пустоту, мысленно всё ещё оставаясь перед теми прозрачными люльками.

Когда в кабинет вошёл Нинейт, все обернулись. Его внимание быстро прошло по лицам, задержалось на Химико, затем на Мэлле.

Элиас положил пакеты на стол.

— Мы достали еду, — сказал он, стараясь говорить буднично. — Это оказалось сложнее, чем хотелось. Несколько магазинов уже обнесли, а те, что остались целее, кишели пустыми. Пришлось потратить на них кучу патронов.

Он говорил чуть легче, чем чувствовал, явно пытаясь сбить тяжесть, осевшую в комнате.

Мэлл коротко пересказал Нинейту, что они нашли. Химико всё это время молчала.

— Ясно, — сказал Нинейт.

Голос у него оставался спокойным, словно он уже слышал достаточно ужасного, чтобы не позволять каждому новому кошмару менять выражение лица. Только черты стали жёстче.

— Мёртвым мы помочь не можем. Нужно поесть и выдвигаться к пирсу.

— Кстати, насчёт пирса, — сказал Мэлл, явно ухватившись за возможность говорить о чём-то конкретном. — Мы отъехали слишком далеко, поэтому я всё это время не видел, что там происходило по камерам. Но когда вернёмся, смогу проверить записи. Меня там не было, но камеры всё сохраняли.

Нинейт коротко кивнул.

— Хорошо. Сначала поедим.

Они разложили добычу прямо на столе, рядом с пустыми папками, разбросанными ручками и треснувшей чашкой с засохшим кофейным следом внутри. Элиас поставил воду, несколько банок, пачку сухарей и тонкие упаковки с чем-то сладким.

Мэлл быстро нашёл в пакете влажные салфетки, вытащил несколько и протянул Химико.

— Начни с рук.

Она молча взяла салфетки и стала стирать с пальцев остатки засохшей крови и больничной грязи. Запах химии всё равно оставался, но хотя бы ладони начали выглядеть живыми.

Мэлл сбегал наверх и принёс Чепуху из палаты. Кот сначала осторожно обнюхал ножку стола, потом встал на задние лапы, пытаясь понять, не предназначено ли хоть что-нибудь из добычи ему.

— Тебе отдельно, — сказал Элиас и достал из пакета маленькую банку рыбы.

Кот мгновенно оживился.

Завтрак вышел странным: холодным, быстрым и молчаливым, но после ночи в медцентре даже простая вода и сухари ощущались необходимыми. Мэлл открыл консервы, Нинейт раздал каждому то, что удалось съесть без готовки, Элиас поставил перед Химико маленькую коробочку с соком и молча подтолкнул ближе.

Она не стала спорить. Пила маленькими глотками, ела машинально, чувствуя, как организм вспоминает о голоде только после первых кусков.

Чепуха ел рядом, жадно уткнувшись мордой в крышку от банки, которую Элиас превратил для него в миску.

В какой-то момент кот поднял голову, облизнулся и посмотрел на Химико так требовательно, будто именно она была ответственна за качество обслуживания.

Химико устало погладила его по спине.

— Хоть кто-то доволен этим утром.

— Он всегда доволен, когда ест, — сказал Элиас.

— Завидная способность, — сухо добавил Мэлл.

Химико слабо улыбнулась, и напряжение между ними наконец немного отпустило.

Перед уходом Элиас сбегал обратно к аптечному складу и добрал всё, что не успел взять ночью: дополнительные бинты, шприцы, антисептики, несколько упаковок обезболивающего, препараты, которые посчитал полезными, и ещё пару вещей, названия которых Химико всё равно не смогла бы запомнить.

Мешок с лекарствами стал тяжелее, но теперь хотя бы выглядел собранным по-настоящему, а не наспех набитым в панике.

Потом они забрали всё, что могли унести, посадили Чепуху в машину вместе с пакетами и выехали к пирсу.

Обратная дорога поначалу казалась спокойной. Элиас и Мэлл всю дорогу болтали, словно специально не давали тишине снова сомкнуться вокруг них. Они спорили о том, кто хуже стрелял в последний раз, Мэлл пытался доказать, что пулемёт на пикапе нуждается в имени, Элиас предлагал самые нелепые варианты, а Чепуха, устроившийся на полу у ног Химико, недовольно щурился от каждого резкого поворота.

Нинейт вёл машину молча, внимательно следя за дорогой и переулками.

Химико смотрела в окно. Город проплывал мимо серыми фасадами, выбитыми витринами, брошенными машинами и редкими фигурами пустых, которые поворачивались на звук двигателя слишком поздно, чтобы успеть приблизиться. Иногда они шли по одному, иногда по двое или трое, иногда просто стояли посреди улицы, покачиваясь, словно забыли, куда собирались.

Лица перед глазами Химико начали расплываться.

Потом она подняла глаза к одному из многоэтажных домов. На третьем этаже, за стеклом, едва заметно шевельнулась занавеска. Сначала Химико решила, что это просто ветер, но затем увидела маленькую фигуру.

Ребёнок стоял у окна и держал ткань неподвижно, боясь пошевелиться. Расстояние было большим, детали смазывались, но лицо не выглядело серым, мёртвым или перекошенным от голода.

Оно было живым.

— Там ребёнок! — крикнула Химико.

Все трое парней мгновенно повернулись в её сторону, но Нинейт машину даже не замедлил.

— В том доме! — Химико указала на многоэтажку. — Третий этаж!

Фигура за окном исчезла.

— Там пустой, — сказал Нинейт.

— Нет, — Химико замотала головой. — Клянусь, он не был мёртвым. Он смотрел на нас.

Нинейт проехал ещё несколько метров, затем всё-таки сбросил скорость и остановился у обочины.

В следующую секунду в окно со стороны Элиаса врезался пустой. Он ударился плечом о стекло, скользнул ладонями по двери и начал отчаянно царапать поверхность, щёлкая зубами так близко, будто собирался прокусить преграду одним упрямством.

Элиас посмотрел на него лениво, без особого интереса.

— Убери его, Мэлл.

Химико нетерпеливо смотрела на Нинейта, игнорируя заражённого. Мэлл открыл дверь со своей стороны, развернулся так, чтобы видеть пустого у окна Элиаса, слегка опустил пистолет под удобным углом и выстрелил ему в голову.

Раздался глухой щелчок, заражённый рухнул на землю.

Когда Мэлл обернулся к дому, о котором говорила Химико, из окна выглянула женщина.

Она посмотрела прямо на них, поняла, что её заметили, отпрянула назад и захлопнула створку.

Нинейт вышел со стороны водительского сиденья и посмотрел на дом.

Мэлл повернулся к нему.

— Химико права. Там есть выжившие.

— Не наша проблема, — сказал Нинейт.

Химико услышала его и вышла из машины.

— Ты говорил, что мы не можем помочь мёртвым, — резко сказала она. — Но они живые.

— И опасные, — невозмутимо добавил Нинейт.

— Женщина и ребёнок?

— И стрелок на крыше, — сказал Нинейт. — Не оборачивайся. Садись в машину.

Химико застыла.

Рядом что-то свистнуло. Раздался сухой треск, и боковое зеркало машины разлетелось осколками возле её плеча.

Она резко вдохнула, глядя на разбитое зеркало и лишь теперь осознавая, насколько близко прошла пуля.

Нинейт мгновенно выхватил пистолет и прицелился на крышу здания за её спиной, но прежде чем он успел выстрелить, Мэлл бросился к Химико, пытаясь затолкнуть её обратно в машину.

Следующая пуля ударила Мэлла в спину справа, чуть ниже рёбер.

Поначалу он даже не понял, что произошло. Тело дёрнулось вперёд, воздух вырвался из груди коротким хрипом, а ноги начали подламываться. Ладонь машинально легла на рану, но кровь уже проступала между пальцами, быстро пропитывая ткань.

Дышать стало больно. Каждый вдох цеплялся за что-то рваное внутри, а под правым боком разливалось горячее тяжёлое давление.

— Мэлл! — голос Химико сорвался, но не стал настоящим криком.

Его лицо быстро посерело, глаза потеряли фокус, и Мэлл опустился на колено, всё ещё пытаясь вдохнуть глубже. Получалось только мелко, сдавленно, с влажным хрипом.

Нинейт выстрелил три раза в сторону крыши. Наверху мелькнула тень. После третьего выстрела она дёрнулась и повалилась. Потом голова стрелка опять появилась в поле зрения, но прежде чем Нинейт успел нажать на курок, человек исчез за краем крыши.

— В машину! — крикнул Нинейт Химико.

Элиас уже затащил Мэлла внутрь. Тот пытался дышать, но захлёбывался кровью; каждый вдох давался с таким усилием, будто воздух проходил через воду.

Химико с ужасом смотрела на него с переднего сиденья, но закричать не могла, словно голос полностью пропал. Она только повернулась к Мэллу и коснулась его ноги, прежде чем глаза начали закатываться.

Голова Мэлла упала на колени Элиаса.

Элиас стянул с него куртку, как смог, задрал кофту и на мгновение застыл над раной. Лицо у него стало странно пустым.

— Пробито лёгкое, — сказал он каким-то безэмоциональным голосом.

Затем, не теряя времени, приложил руки к ране.

Сзади, между сиденьями, пролетела ещё одна пуля. Металл взвизгнул, стекло осыпалось мелкими осколками. Нинейт увидел, что теперь стреляет женщина из окна того самого дома, дал по газам, и машина рванула вперёд, пока выстрелы били им вслед, пробивая багажник и заднюю часть кузова.

Химико пригнулась и заметила, что Элиас, сосредоточенный на Мэлле, даже не пытается укрыться. Он держал ладони на ране, словно весь остальной мир исчез вместе со звуком выстрелов, а Мэлл под его руками хрипел всё тише.

Очередная пуля ударила в заднее стекло. Химико схватила Элиаса за ворот кофты и потянула вниз. Он не сопротивлялся, только склонился ниже над Мэллом, не убирая рук.

Над ними окончательно рассыпалось заднее стекло, и холодный воздух ворвался в машину вместе с осколками.

Когда они свернули с простреливаемой улицы, Нинейт перестал объезжать заражённых, которые шатались по дороге. Он больше не тратил время на манёвры: давил на газ и вёл машину прямо через них, сбивая тела тех, кто не успевал отпрянуть в сторону.

Кузов дёргался от ударов, колёса подскакивали на поваленных телах, снизу доносился хруст ломающихся костей.

Чепуха забился под переднее сиденье и не издавал ни звука. Только один раз Химико почувствовала, как что-то тёплое и дрожащее прижалось к её ноге, но не смогла даже опустить руку, чтобы успокоить кота.

— Элиас, он жив?! — вырвалось у Нинейта.

Он не мог оторвать глаза от дороги: перед ними метнулась фигура пустого, машина ударила его бампером, тело перекатилось под колесом, и салон коротко подбросило вверх. Нинейт крепче сжал руль, выровнял машину и продолжил гнать к пирсу.

Химико сидела вполоборота, держась одной рукой за спинку сиденья, а второй сжимала ногу Мэлла так крепко, будто могла передать ему через ладонь хоть часть собственных жизненных сил. Пальцы болели от напряжения, но она не отпускала. Казалось, если убрать руку, он начнёт исчезать из жизни так же быстро, как исчезал воздух из его груди.

Но её прикосновение ничего не лечило.

Зато Элиас, склонившийся над Мэллом на заднем сиденье, постепенно вытаскивал его из того места, куда тот начал проваливаться. Из носа Элиаса обильно текла кровь, тёмными каплями падая на кофту Мэлла и его собственные запястья. Лицо стало бледным, губы побелели, плечи дрожали, но руки оставались прижатыми к ране.

Чем дольше он держался, тем меньше Мэлл захлёбывался вдохами. Хрип становился тише, дыхание переставало рваться, грудь поднималась уже ровнее, хотя всё ещё тяжело.

Когда Мэлл наконец вдохнул глубже и ровнее, Элиас качнулся и беззвучно осел на него.

— Элиас? — Химико рванулась ближе, насколько позволял тесный салон.

Голова упала на плечо Мэлла, пальцы разжались у самой раны.

— Он потерял сознание! — крикнула Химико Нинейту.

— Элиас, лечи его! — бросил Нинейт, всё ещё не оборачиваясь.

— Элиас потерял сознание! — вскрикнула она. — Кажется, он истощил силы.

Нинейт выдохнул так тяжело, что плечи заметно опустились. На миг в его лице что-то дрогнуло, но голос стал спокойнее.

— Приведи его в себя.

Химико потянулась назад, начала тормошить Элиаса за плечо, звать его по имени, осторожно похлопала по щеке. Кровь из носа размазалась по коже, и от этого он выглядел страшнее.

Через некоторое время ресницы дрогнули. Элиас с трудом открыл глаза, непонимающе посмотрел на Мэлла, потом на свои руки и медленно вытер лицо рукавом.

— Ты ранен? — испуганно спросила Химико.

Он покачал головой: сил на ответ уже не осталось. Немного отдышавшись, Элиас снова посмотрел на Мэлла.

— Дайте мне пару минут, — выдавил он хрипло. — Я продолжу.

Химико смотрела на него так, словно боялась, что он тоже сейчас исчезнет или перестанет дышать. Элиас заметил её лицо и заставил себя добавить:

— Смертельные повреждения я уже закрыл. Осталось остановить кровотечение и зарастить входное отверстие.

Химико и Нинейт одновременно выдохнули. Она закрыла глаза и сильнее сжала ногу Мэлла, только теперь понимая, что всё это время дышала коротко и поверхностно.

— Боже… — прошептала она.

Через десять минут они уже были у пирса. Элиас к тому времени выглядел чуть живее. Он снова держал руки над раной Мэлла, уже не так отчаянно, но всё ещё сосредоточенно, не позволяя себе отвести ладони раньше нужного. Кровь из носа уже перестала течь, только под губой осталась тёмная полоса.

Мэлл начал приходить в себя: сначала слабо нахмурился, потом судорожно вдохнул, поморщился и открыл глаза.

— Это было очень больно, — хрипло сказал он и улыбнулся Элиасу.

Элиас смотрел на него, словно ещё не до конца поверил, что тот действительно пришёл в себя. Потом из его глаз сорвались слёзы и упали прямо на лицо Мэлла.

— Эй, — Мэлл слабо поморщился, но уголок рта всё равно дрогнул. — Решил утопить меня?

Элиас коротко и тихо рассмеялся, но лицо у него тут же смялось, и он наклонился ниже, всё ещё не убирая рук.

Химико увидела это и больше не выдержала. Всё, что она удерживала в горле с момента выстрела, наконец прорвалось наружу. Она закрыла лицо руками и тихо разрыдалась, сжавшись на переднем сиденье так сильно, словно могла стать меньше и спрятаться от собственного страха.

Нинейт остановил машину у пирса, заглушил мотор и только тогда положил руку ей на голову.

— Не плачь, хомяк, — сказал он тихо.

В этом усталом, дрожащем после боя салоне только Мэлл улыбался во все зубы, словно пятнадцать минут назад не собирался умирать у них на руках.